Peskarlib.ru > Русские авторы > Виктор АВДЕЕВ > Бутерброд с повидлом

Виктор АВДЕЕВ. Бутерброд с повидлом.

Распечатать текст Виктор АВДЕЕВ - Бутерброд с повидлом

Познакомился я с этим огольцом в потемках под стульями кинотеатра «Патэ», куда пролез зайцем посмотреть американский боевик «В кровавом тумане». Наверно, и он тоже попал сюда без билета, и мы оказались соседями.

В середине фильма лента, как обычно, порвалась, ребята на передних рядах затопали ногами, стали свистеть, орать механику: «Сапожник! На помойку!» Мы давно вылезли из-под стульев и присоединили к общему возмущению свой справедливый протест. Неожиданно дали свет, контролерша поймала нас обоих за уши и вывела из зрительного зала.

Очутившись под лампой вестибюля, я на досуге разглядел своего соседа. Парнишка был костляв, как лещ, чуть пошире меня в плечах, повыше ростом. Одет, как и я, в нижнюю сорочку и женские панталоны вместо трусов, но щеголевато подпоясан солдатским ремнем. (Горисполком реквизировал излишки белья у бывших воспитанниц Смольного института благородных девиц и передал его нашему интернату.) Голова моего нового знакомого очень напоминала яйцо. Она была совершенно голая от изобилия лишаев, а рот он имел такой большой, что свободно засовывал в него свой грязный кулак. Парнишка показал контролерше язык, поддернул штаны и, важно протянув мне руку, представился:

— Баба.

— Водяной, — ответил я.

— Твоя вывеска мне знакома, — сказал он, оглядев меня от свалявшегося чуба до грязных ногтей на босых, покрытых царапинами ногах. — Ты ведь живешь в интернате Петра Алексеева? Вот и я с того же сиротского курятника.

Я удивился, почему раньше не приметил Бабу. Он объяснил, что совсем недавно в интернате и ночует в другом корпусе. Мы всласть поругали контролершу за то, что выставила нас из «Патэ», грустно в последний раз полюбовались огромной афишей, висевшей у входа. На афише были изображены бандиты в масках, широкополых шляпах, с дымящимися револьверами и лежала женщина, обильно залитая красной клеевой краской.

Свободного времени у меня с Бабой сейчас оказалось пропасть, и после короткого совещания мы решили «ловить кузнечиков» — собирать окурки. В Новочеркасске были всего две улицы, освещенные, настолько сносно, что на них нельзя было, стукнувшись лбами, не узнать друг друга: Платовский проспект и Московская. Туда мы и отправились на промысел. Заметив на тротуаре окурок, мы с разбегу накрывали его панамой. (Старшие воспитанники интерната, уже скоблившие щеки осколком стекла, стыдились собирать «кузнечиков» открыто; после завтрака они отправлялись на прогулку, вооруженные кизиловыми стеками с булавкой на конце, и, поравнявшись с окурком, как бы нечаянно накалывали его и ловко совали в карман.) По дороге Баба открылся мне, что окурки он сортирует и меняет на обеды, и огольцы уже не раз били его за то, что он подмешивает к табаку козий помет.

— Все, понимаешь, брюхо, — пояснил он, стукнув себя по вздутому животу. — Пихаю я в него что попало, и, скажи, хоть бы заболело. А что пацаны пинают — наплевать: меня папашка-упокойник костылем молотил — и то ничего.

Оголец мне понравился. Наши взгляды на жизнь во многом совпадали. Мы оба на опыте убедились, что в интернате нет никакой свободы: воспитатели редко отпускают в город. Я бы, например, охотно пошлялся по улицам или посидел с удочкой на берегу зелено-водного Аксая. Баба всей душой рвался на Старый базар, где в мусорном ящике можно было найти всякую всячину, начиная от пуговицы и кончая селедочной головкой.

В интернат мы вернулись запоздно, с карманами, набитыми окурками, и условились встретиться на другой день.

Стояло жаркое лето 1921 года. Только год назад Красная Армия освободила наш Новочеркасск от белогвардейцев, а уже молодая Советская республика подобрала в интернаты всех нас — бездомных детей и сирот — одела во что могла, отдавала лучший кусок из своих скудных запасов.

Утром, выпив из жестяной кружки пустого кипятку и закусив тоненьким ломтем полусырого кукурузного хлеба, мы встретились с Бабой на Дворцовой площади и уселись на ржавую ограду сквера у памятника атаману Платову. Айданов у нас не было, и мы не могли присоединиться к игравшим на панели воспитанникам. Впереди предстоял длинный июльский день: чем его заполнишь? Как бы от нечего делать мы стали по очереди сплевывать на куст отцветающего шиповника, каждый стараясь переплюнуть другого: была затронута профессиональная гордость. Между тополями струилась жара, времени до обеда оставалось больше, чем нам бы того хотелось: надо было чем-нибудь развлечься и забыть об урчании в животе. Неожиданно Баба спросил:

— А что, Водяной, шамать хочешь? Я равнодушно зевнул.

— Понятно, нет. Я до того наелся, что штаны на пузе лопаются. А ты, Баба, хотел бы сейчас заиметь новые ботинки? Или еще лучше: перочинный ножик?

— Я не треплюсь: что дашь за угощение? Пятьдесят кузнечиков дашь?

— Сто!

Меня разбирал смех: нет, с этим плешивым можно, не скучая, скоротать время! Глянув на тень от каштана, как на стрелку солнечных часов, Баба спрыгнул с решетки; воспитателя поблизости не было. Он подмигнул мне, я ответил утвердительным кивком головы, мы шмыгнули за памятник Платову и тихонько выбрались из сквера. Я был уверен, что мы идем за теми же «кузнечиками». Но, к удивлению, Баба не обращал на окурки никакого внимания и спешил так, точно его позвали обедать. На углу Московской и Комитетской он свернул в парадный подъезд огромного дома бывшего Офицерского Собрания и стал взбираться по лестнице.

— Постой, да ты куда?

Он только ткнул большим пальцем на второй этаж. Перед белой крашеной дверью с надписью «Детский читальный зал» Баба остановился, заправил в свои девичьи панталоны нижнюю бязевую рубаху с приютским клеймом на спине и важно надул щеки. (Верхнюю рубаху и длинные штаны в интернате давали только старшим воспитанникам.) Я нерешительно переступил за ним порог. Всю большую светлую комнату занимали черные столики, деревянные кресла с твердыми спинками. Десятка три долговязых подростков, клевавших носом над раскрытыми книжками, оглядели нас не совсем дружелюбно. Баба, не смущаясь, прошел к ореховой конторке, из-за которой по грудь виднелась невысокая миловидная библиотекарша в строгом шерстяном коричневом платье со стоячим воротом. Молодое скуластое матовое лицо ее, словно шляпой, прикрывали очень густые и пышные каштановые волосы; небольшие желтоватые глаза с приподнятыми к вискам углами смотрели удивительно мягко, добросердечно, по-матерински. За спиной библиотекарши потолок подпирали крашеные полки, и на них стояла такая пропасть книг, что я не смог бы их сосчитать.

— А я опять к вам, — заулыбался Баба с таким видом, словно все были до смерти рады его приходу.— Очень мне это дело понравилось, хочу стать ученым читателем. Дайте мне еще какой-нибудь томик.

Он важно покосился на меня. Библиотекарша, скрывая улыбку, выдала ему книгу и обратилась ко мне:

— Что тебе, мальчик? Ты у нас записан?

Я растерялся: мне ничего не было надо, и записываться сюда я совсем не собирался, но Баба уже слащаво подхватил:

— Покамест не записан, ну, да это ничего, запишите: Витя Авдеев, я его знаю. Он в речке ныряет прямо как водяной. Обожает полные сочинения и пристал ко мне: приведи его в читальню да приведи. Вы не бойтесь, он честный, как и я, книжек воровать не будет.

Я вынужден был утвердительно кивнуть головой. Взяв книги, мы прошли с Бабой в самый дальний угол и сели у открытого окна спиной к залу.

— Открой роман, — скомандовал он.

Я открыл книгу и тихонько показал ему кулак.

— Зачем ты меня сюда притащил? Что тут делать?

— А чего хочешь. Хоть... спи.

О том, зачем берутся книги, я и без Бабы знал: еще дома, в станице, моя тетка всякий раз, собираясь часок вздремнуть, непременно брала с собой в кровать книжку. Я же не имел привычки спать днем и поэтому в книжках не нуждался. Читал я, правда, бегло: прошлую осень месяца два ходил в пятый класс гимназии. Но Баба был совершенно неграмотен, это я видел отлично. Взяв книгу, он долго не мог решить, за какой конец ее держать, чтобы буквы не очутились в положении повешенных за ноги, и всегда спешил отыскать картинку.

— Эту богадельню я открыл случайно, — начал он объяснять. — Я ловил кузнечиков. А в этом деле сам знаешь: и мусорную яму обворуешь, и подворотню обнюхаешь, и какого дядьку, что сигару, сволочь, курит, полверсты проводишь, пока он охнарик бросит. А тут, я гляжу: очкарь в трусиках, под второй этаж ростом, заворачивает в этот дом, а во рту папироса «Экселянс» с золотой маркой. Ну я, натурально, следом: он еще и половины не искурил, а ведь в учреждениях-то нельзя дымить — фактура, что выкинет папироску. Так и вышло. Только подобрал я кузнечика, из той же двери девчонка вылазит с куском хлеба. Прикинул я: дай-ка загляну, может и мне дадут.

— По шее? — съязвил я.

Вместо ответа Баба ткнул меня в бок:

— В книжку... сунь морду в книжку, а то я хоть и не коновал, а выну тебе зубы.

Сам он умильно уставился в книгу и стал шлепать губами так, точно все не мог прожевать какое-то слово. От удивления я разинул рот и забыл ответить ему пинком. Внезапно позади нас раздался приветливый женский голос:

— Ребятки, получайте бутерброды.

За нашей спиной стояла невысокая миловидная библиотекарша в своей волосяной шляпе; в руках она держала поднос с ломтями кукурузного хлеба, намазанного яблочным повидлом. Не оглядываясь, Баба еще усиленнее, зашлепал губами и обеими руками вцепился в книгу, словно боялся, что она улетит в открытое окно, и только ноздри его хищно раздулись. Библиотекарше пришлось еще раз повторить ему приглашение, и тогда, словно очнувшись, Баба галантно повернулся и хлопнул ладонью по книге, лежавшей вверх ногами.

— Ах, это вы? А я зачитался: очень завлекательное сочинение.

Он с ужимками выбрал ломоть побольше, сказал «мирси» и деликатно стал его грызть, хотя мог бы всунуть в рот вместе с рукой. Я тоже нерешительно взял бутерброд. Библиотекарша, обдав нас теплом своих добрых глаз, перешла к очередному столику.

— А теперь навернем, — сказал Баба.

Он отодвинул книгу, я сделал то же самое, и мы стали с удовольствием есть бутерброды и болтать ногами.

Внизу лениво растянулась Московская улица, полуприкрытая фиолетовыми тенями пирамидальных тополей. На углу дремал кофейно-темный айсор в красной феске; разноцветные баночки с кремом, сапожные щетки, алая бархотка пылали под лучами солнца. Баба подмигнул в сторону библиотекарши:

— Во дура, а? Мечтает, что мы сюда притопали из-за ее книжных собраниев.

Я оглянулся: у ореховой конторки толпилась длинная очередь сдававших книги — долговязые подростки в отглаженных брюках и девочки с браслетами на смуглых руках покидали читальный зал.

Когда и мы вышли на знойную улицу, Баба легонько стукнул меня по животу.

— Отъелся? Гляди ж, сто кузнечиков, ты забожился. Махру принимать не буду, понял?

Вспоминать о долге мне было неприятно, но я мысленно прикинул, сколько могу получить в читальне бутербродов, и не особенно обиделся.

— Вот еще что, Водяной: не заливай пацанам о читальне, а то, если налетит интернатская шатия, нам ничего не останется.

Я поклялся хранить молчание и вечером же рассказал все старшему брату. Однако брат со мной в читальню ходил редко.

В конце недели Бабу выгнали из библиотеки за воровство книжки. Кто-то сказал ему, что «Три мушкетера» Дюма дорого ценятся па толкучем рынке, и он стянул «Определитель насекомых», решив, что нарисованные на обложке три мухи по-научному и называются «мушкетеры». После этого случая я решил, что должен быть честным человеком, и еще аккуратней стал посещать читальный зал.

Как все новички, я был полон робости перед его правилами: чтобы не опоздать, являлся пораньше, чтобы не затруднять библиотекаршу — брал первую попавшуюся книжку. Усевшись у окна, я потихоньку зевал в руку и время от времени переворачивал страницы, терпеливо дожидаясь своего бутерброда. Но и съев его, не уходил сразу: боялся, что и меня выгонят. Подобно всем лентяям, я старался лишь о том, чтобы остаться незамеченным, и это-то и обратило на меня внимание.

Однажды, сдав книгу, я уже собрался уходить, когда библиотекарша неожиданно положила на мою далеко не чистую руку свою теплую ладонь.

— Ну как, Витя, понравилась тебе книжка? — ласково спросила она.

— Ничего, — ответил я, стараясь припомнить заглавие.

— Я вижу, что ты очень скромный и серьезный мальчик и много читаешь. Правда?

Я смутился. Библиотекарша облокотилась на ореховую конторку, доброжелательно приблизила ко мне свое миловидное скуластое лицо; от ее густых волос исходил тонкий и маслянистый дух — так пахнут расколотые грецкие орехи.

— Я ведь наблюдаю за всеми ребятами, многие из них балуются, перебрасываются записками, а ты всегда сидишь отдельно, чтобы не мешали. Большинство лишь только получают бутерброды — сразу уходят, ты же остаешься еще надолго и вообще так увлекаешься книжками, что тебя надо окликать два раза, чтобы ты покушал.

Я совсем потупился. Бутерброды с подноса я действительно брал не сразу, делая вид, словно не замечаю их: это была «школа» Бабы.

— И потом,— продолжала библиотекарша, — все ребята спрашивают приключенческие романы, тебя же интересует буквально все: и статьи о разгроме интервентов, и мемуары дипломатов, и даже... брошюры об уходе за йоркширскими свиньями. Но удивительнее всего быстрота, с которой ты, Витя, читаешь: больше дня ты не держишь ни одной книги. Я уже передавала заведующей, что к нам записался очень интересный мальчик. Только не находишь ли ты, что вкус твой несколько... сумбурен и что тебе надо... немножечко поменьше читать?

Я не знал, как можно читать еще меньше, и опять промолчал.

— Понимаешь, Витя, в твоем возрасте такое чтение не очень полезно. Давай я сама буду подбирать для тебя книги? Ладно? Значит, будем друзьями, и не хмурься: какой ты застенчивый, — и она, смеясь, пожала мне руку, как будто я был уже взрослый человек или по крайней мере носил очки.

В интернате я долго размышлял о разговоре с библиотекаршей и решил, что она хоть и добрая с виду и ласковая, но готовит мне какой-то подвох. И я не ошибся. С этого дня библиотекарша стала давать мне самые толстые и затрепанные книги, какие только имелись на полках: все время надо было доглядать, чтобы осенний ветер не унес из них листки. Притом почти все эти книжки были без картинок, и я положительно не знал, что с ними делать. Остальные ребята, правда, почему-то завидовали мне, и каждый просил по прочтении передать роман ему. Я, конечно, обещал: жалко, что ли? Только книги я теперь держал не меньше как по неделе, чтобы библиотекарша больше не приставала. Да так было и удобнее, подойдешь и спросишь: «Дайте мою книгу», — и все. Я уже стал надеяться, что библиотекарша на этом и забудет обо мне, когда однажды при сдаче книги она снова придержала меня за руку.

— Прочитал?

— Да. Очень интересно, — ответил я, чтобы заранее пресечь всякие расспросы.

Библиотекарша просияла, и ее приподнятые к вискам глаза стали такими же солнечными, как и одетое на ней шерстяное платье.

— Вот видишь? Значит, я не ошиблась, тебе нравятся и приключенческие романы. Конечно же, научную литературу тебе читать все-таки рановато. Ну, расскажи мне, что ж ты запомнил из «Джунглей»? Про что там написано?

Я не знал, про что там было написано, и мне стало не по себе. Эх, и дурак, надо было хоть первую страницу прочитать, а теперь еще, гляди, выгонят.

— А так вообще, — забормотал я, — про разное.

Как там они, эти самые... джунгли. Ну, словом, жили, и все такое. Да вы сами знаете, вам же неинтересно. Ну, мне пора в интернат, до свидания.

Она не выпускала моей измазанной руки. Удивительная была эта библиотекарша: молодая, а заботливая. Казалось, она только и думала о том, кому бы еще сделать что-нибудь приятное. Улыбка ее неярких губ была мягкой, ободряющей, грудной смех — тихим, необидным.

— Какой ты, Витя, замкнутый. Знаешь что? Мне кажется, что тебе пора уже вырабатывать в себе слог. Как знать, с такой любовью к литературе ты, может, потом сам сделаешься профессором, а то и писателем. Теперь советская власть открыла широкий доступ к просвещению для бедных — таких, как ты. В стране разруха, голод, а вам, детям, дают вот в читальне хлеб. Хочешь, я буду с тобой заниматься? Каждую прочитанную книгу ты станешь рассказывать мне, и мы вместе ее разберем. Увидишь — это тебе понравится.

Я думал как раз наоборот, но высказать этого не решился.

Узнав, что я круглый сирота, библиотекарша стала угощать меня отборными бутербродами с повидлом. Но ожидать их зачастую приходилось слишком долго. Невольно мой блуждающий взгляд останавливался на книжке, и я пробегал ее, выбрасывая целые главы. Все-таки это как-то развлекало; кроме того, я мог ответить библиотекарше, про что в ней написано. Понемногу меня стали занимать бульварные романы про сыщиков, бандитов, кровавые убийства, но тут в читальном зале перестали давать бутерброды, и все наши великовозрастники в длинных брюках и подвитые девчонки с браслетами перестали его посещать. Я никогда не считал себя уродом в семье и поступил так же.

Брат мой жил вместе с хозкомовцами в лучшей палате интерната; здесь спал и я. В комнате стояло десятка полтора железных коек с торчащими из-под матрацев досками разной величины, на которых мы казнили клопов. Однажды ненастным осенним вечером ребята стали рассказывать сказки. Когда очередь дошла до меня, я передал содержание брошюрки о Нике Картере — короле американских сыщиков.

— И про все это написано в книжке? — не поверили хозкомовцы.— А нам в школе какую-то бузу подсовывают, как мальчик сливу украл, и за это его бог косточкой поперхнул. Да ты не заливаешь, Водяной? Ну и молодец: такой шкет, а все заучил — трепется, как на граммофоне. Знаешь еще?

— Спрашиваете! — расхвастался я. — Только у меня в животе бурчит.

Я с головой закрылся дырявым одеялом. Сон был самым верным средством от голода: утром откроешь глаза — и уже пора завтракать.

— Вот орангутанг полосатый, чего ж ты не сказал раньше? — расхохотались хозкомовцы.

Сундучки их раскрылись, и, как по колдовству, в подол моей рубахи поплыли галеты, мослы, обложенные янтарным жилистым мясом, розовые плитки вареного рафинада. Хозкомовцы имели самые тяжелые кулаки в интернате, и во время дежурства в столовой, на кухне им дозволялось забирать себе «довески». Мы с братом устроили банкет, вся палата подкрепила свои силы, и я стал пересказывать новый роман:

— ...и вот пробила полночь, а дождик хлещет, я те дам! Она подошла к упокойнику-лорду и зарыдала слезами. Ладно. Вдруг из бархатной занавески выглянула Красная Маска с ножиком, но тут же загремел голос: «Ошибся, убиец! Здесь ее спаситель!» Блеснула молния — ух ты! — и они увидели, что это в гробу совсем не упокойник, а переодетый сыщик с маузером. Ладно. Тогда тот как прыгнет ему на грудь, а этот как даст ему под скуло, они обое упали на пол, и тут она стала допомогать, и ему надели железные нарукавники...

От страха у меня временами прерывался голос, и я мог только жестикулировать.

Под утро я совсем охрип, но получил новый заказ от хозкомовцев; лил дождь, мне дали тужурку с длинными, по колено, рукавами, солдатские ботинки, подбитые гвоздями с крупными шляпками, и отправили в читальный зал. (Воспитатели давно проведали о моих незаконных отлучках из интерната, но, когда узнали, куда я хожу, сами стали отпускать.) Я потянул на себя медную ручку высокой белой двери. Черные столики стояли пустые, деревянные кресла с высокими спинками покрылись пылью.

Библиотекарша порывисто поднялась из-за ореховой конторки мне навстречу. Она была в теплой вязаной кофте, а ее волосы покрывала черная меховая шапочка.

— Витя? — сказала она, засияв, как лампадка, в которую подлили масла.— Я же говорила, что ты ходишь совсем не из-за бутербродов. А нам даже дров не дают: видишь, как у нас холодно, сыро. Ничего, это послевоенные трудности, советская власть еще построит вам дворцы-университеты, и ты будешь в них учиться.

Об этом я как-то не мечтал и воздержался с ответом. Библиотекарша открыла дверцу и торжественно ввела меня за конторку, к самим полкам.

— Выбирай. Хочешь, я дам тебе техническую книгу: помнишь, ты просил? Лучше роман? Ну, я же говорила, что тебе пока надо читать беллетристику! — Она была совсем горда. — Ребят у нас осталось мало, заниматься будет очень спокойно, и я смогу давать тебе любую книгу. Ты доволен?

Я был доволен.

Сундучок мой ломился от снеди, я выменял себе цветные карандаши, бумагу и теперь мог отдаться своей страсти к рисованию.

Пересказывать романы Майн-Рида, Луи Жаколио меня просили и «приходящие» воспитанники из бывшей гимназии, угощавшие за это домашними пирожками с горохом. И, наконец, моим искусством заинтересовался Баба. Мы возвращались с Бабой из Кадетской рощи, неся за плечами вязанки сухостоя для обмена торговкам сенного базара на макуху. Он всегда чем-то промышлял, подторговывал, кого-то надувал. Мечтой Бабы было когда-нибудь разбогатеть и наесться досыта: «набить брюхо, чтобы оно лопнуло и больше ничего не просило». Опускалась мгла, вдали обрисовался минарет с ободранным полумесяцем, глиняная стена татарского кладбища. Я шел в старой шинели, перешедшей ко мне от брата; Баба кутался в какой-то подрясник, громко шаркал дамскими туфлями с разной величины каблуками, найденными им на помойке.

— Об чем это, Водяной, ты там трепешься пацанам? — спросил он. — Говорят, целые спектакли представляешь в палате? А ну-ка, залей и мне. Жалко?

Я рассказал «Страшную месть» Гоголя. Баба стал ежиться, озираться на глиняные мазары-склепы и совсем притих. Потом робко попросил рассказать еще что-нибудь. Мне не хотелось: гнилая веревка обрывалась, дрова падали — не до этого было.

— Вот же ты зануда, Водяной! — закричал Баба, когда мы прошли кладбище. — Задаешься на фунт? Представь-ка мне тогда осемнадцать кузнечиков, что должен, не то я хоть и не стекольщик, а вставлю тебе фонарь под глаз.

Я еще не расплатился с Бабой за читальню. Получая окурки, он божился, что я его «обаловываю» и отдаю слишком маленькие, три считал за два, и мне надоело собирать для него, да и самому не хватало на курево.

— Вот когда вспомнил! — отперся и я. — Бутерброды-то давно и давать уж перестали. Что? А потом ты как рядился? Как рядился? Вспомни. За пятьдесят охнарей, а это уж я сам добавил тебе больше. Ну и хватит с тебя, а то пузо треснет.

— Нет, ты скажи, где ты этих книжек начитал? — не слушая меня, хорохорился Баба. — В читальном зале, вот где. А кто тебе туда показал ход? Я показал ход. Вот ты теперь и должен мне целый год рассказывать бесплатно. Схочу, и заставлю. Скажешь, слабО?

— СлабО!

Баба молча опустил вязанку, выставил плечо и торопливо стал подтягивать рукава подрясника. Я тоже выставил плечо, сжал кулаки и старался, чтобы незаметно было, как дрожат у меня коленки. Баба был чуть постарше меня и притом считал себя обиженным: я готовился только защищаться.

— Так слабО? — весь побледнев, пропустил сквозь зубы Баба.

Я с трудом собрал все силы, чтобы еще раз пробормотать «слабО», а сам подумал, что лучше б отдать восемнадцать «кузнечиков», иначе мой нос может потерять свою первоначальную форму. Надувшись как индюк, Баба сделал ко мне шаг, неуловимым движением отвислого живота подобрал штаны и... поднял вязанку на плечи.

— Жалко об твою поганую харю кулаки марать,— сказал он, отводя желтые глазки. — Ладно, расскажи мне еще один роман, и будем в расчете. Вот же ты, Водяной, какая стерва...

Скоро, однако, мои скудные знания истощились, я начал завираться, да и некому стало рассказывать. Но в этом уже не было и надобности: я привык к чтению.

Прошли годы, и книга стала для меня самым верным, самым умным и близким другом: она помогла мне понять мир, полюбить правду и сделалась той путеводной звездой, которая осветила всю мою трудную жизненную дорогу.

Виктор АВДЕЕВ

Сын князя

Я жил в интернате на Ермаковском проспекте, в угрюмом кирпичном здании бывшей Платовской гимназии. Чтобы воспитанники не били баклуши, нас решили приучить к труду: заставляли поочередно убирать помещение.
Николай Носов

Фантазеры

Мишутка и Стасик сидели в саду на скамеечке и разговаривали. Только они разговаривали не просто, как другие ребята, а рассказывали друг другу разные небылицы, будто пошли на спор, кто кого переврет.
Русские авторы

Носов Николай

Хармс Даниил

Драгунский Виктор

Паустовский Константин

Бианки Виталий

Пришвин Михаил

Пантелеев Леонид

Осеева Валентина

Берестов Валентин

Алексеев Сергей

ТОП недели

Сергей АЛЕКСЕЕВ

Валентина ОСЕЕВА

Виктор ДРАГУНСКИЙ


Братья ГРИММ

Анни ШМИДТ

Ганс Христиан АНДЕРСЕН


Агния БАРТО

Иван КРЫЛОВ

Сергей МИХАЛКОВ


Русские сказки

Североафриканские сказки

Былины