Peskarlib.ru > Русские авторы > Юрий КОВАЛЬ > Гроза над картофельным полем

Юрий Коваль Гроза над картофельным полем

Распечатать текст Юрий Коваль - Гроза над картофельным полем

Был странный августовский туман. Он клубился оранжевым и так занавесил ручей, что трудно было разобрать, где же солнце. Но оно взошло и подсвечивало влажные валы тумана, а от ручья по низкому лугу тянулся запах таволги и хвоща.

Я шёл берегом, надеясь поднять уток, но видел только сплетенья тумана и метёлки-языки приболотной травы. С каждым шагом сочно лопались под ногами её стебли, мягко хлестали, обдавая росой, и скоро я стал мокр и облеплен созревшими семенами.

Немного я прошёл, как дрогнула сеть тумана − обрушился на меня близкий выстрел, а за ним − шум поднимающихся с воды крякух.

− Тпр-р-р-у-у-у-у!.. − закричал кто-то им вслед. Потом, видно, ещё раз насупонил губы, как делают, останавливая лошадь, и снова: − Тпр-р-р-у-у-у!..

Уток я не мог увидеть, только слышал, как они сделали круг и утянули к лесу.

− Эй! − послышалось недалеко. − Эй, Николай!..

− А-а...

− Чего убил?

− Ко-лен-ку-у-у... − тягуче сказал Николай.

В тумане ответ Николая показался особо глупым и безнадёжным. Я присел на коряжку − спешить было некуда, уток перешумели. Было слышно, как медленно чопают впереди охотники. Они перекрикивались каждые две минуты, боялись, что ли, в тумане потеряться.

Скоро снова впереди лопнул выстрел.

− Эй, чего убил?

− Колен-ку-у-у!..

− Тьфу ты! − плюнул я и низким торфяным голосом пустил вдоль ручья: − Э-э-э-э-э-эй!..

− А-а-а? − дружно отозвались Николай с приятелем.

− В трясину у-тя-ну-у-у-у...

− А-а?

− У-у-тя-ну-у-у... у-тя-ну-у-у-у!.. − снова пригрозил я.

− Ты кто? − крикнул Николай.

Я ответил таким нелепым голосом, какого и сам от себя никогда не слышал:

− Леший я! Ле-е-е-ший...

Тут прозвенело что-то. Овалы тумана зашевелились, задрожали, и солнце разом развалило их.

Вспыхнул ручей. Стало видно, как он стелется по низкому лугу в глубину леса. Нигде не было охотников − вдаль стояли стога, нахлобученные на обкошенные пригорки. От них лился запах свежего сена...

Ясны обычно и солнечны августовские дни. Этот день был особый. То вдруг пригонял ветер облака − становилось темновато, то облака быстро раскисали в воздухе. При светлом небе громыхало неподалёку, и находил на лес пасмурный свет − только какая-нибудь сосна вспыхивала под одиноким лучом.

Когда солнце пошло к закату, я бросил пустую охоту, набрал маслят и на краю сосняка у картофельного поля поставил палатку. Надо было костёр палить − грибы варить.

Над полем собиралась грозовая туча, да как-то всё не решалась плотно обхватить небо и колебалась над закатом.

− Дочк, Дочк, Дочк... − послышалось с поля.

По меже шёл парнишка в ковбойке и покрикивал.

− Тёлку потерял?

− Овцу, − сказал он, подойдя.

− Ты из Шишкина?

− Нет, с Екатериновки. Генка я, дядипашин.

Я знал дядю Пашу, перевозчика из Екатериновки. Он не раз перевозил меня через речку, и мы всегда толковали с ним о погоде.

− Ну, садись, суп с маслятами пробуй.

− Искать надо... Дочк, Дочк, Дочк!..

Генка был невелик, лет двенадцати. Он пошёл дальше по опушке, покрикивая своё.

За краем неба начался глухой скрежет. Он всё нарастал, нарастал, превращаясь в отчётливые удары грома. Неожиданный луч пал на картофельное поле, зажёг ботву зелёным светом, и быстро земля всосала его. Я залез в палатку и прихлёбывал понемногу суп. Было слышно, как тяжело повёртывались в небе огромные жернова, но выбить искру им ещё не удавалось, они ещё не разгулялись и только притирались друг к другу.

Ссссссссссссссс!.. − услышал я и подумал, что это мелкий дождик шелестит. Высунулся из палатки узнать − было темно и сухо, и ни капли не упало на руки, на лоб.

− Дядень! − крикнул издали Генка.

− Эй!

− Гроза собирается.

− Лезь в палатку, − сказал я. − Пересидим...

Генка залез в палатку, и я сунул ему ложку.

− Только от стола, − сказал он, но ложку взял, и мы стали есть суп, прихлёбывая по очереди.

− Ну, как супок? − спросил было я, но тут возникла ослепительная искра, просветила каждый шов палатки и так грохнуло, что зазвенело в затылке, а Генка охватил меня руками, железными от страха.

Снова всё стихло, и даже жернова перестали в небе переворачивать друг друга.

− Во долбануло! − сказал Генка.

Я хлебнул супа, и показалось, будто вкус его после удара молнии изменился.

Ссссссссссссс!.. − снова начался непонятный звук, вначале как шелест капель, потом набрал скорость и потянулся над головой томительной длинной пулей.

− Что это, а?

И со звоном ударило по крыше палатки, она туго загудела − брезентовый колокол.

Я высунулся наружу, и на голову мне обрушился поток воды, пригнул голову к земле, в глазах возник корень огненного дерева. Страшный удар лопнул над нами и полетел окрест, выворачивая наизнанку картофельную ботву.

И снова молния − пляшущая берёза − вонзилась в поле. А земля ухватила её с таким звуком, как будто болотная трясина − выпавший нож. Задёргалась, затряслась другая молния, ища место, в которое ударить, и − пропала. И, бешено чередуясь, возник будто бы лес ослепительных корней...

− Дядень, дядень...

...но только корни эти не высасывали из земли соков, а сами вбивали в неё свою белую голубую кровь.

Я втянул голову в палатку, как черепаха в панцирь. Генка прижался ко мне покрепче, зажмурился, и я плотно закрыл глаза, но всё равно рассекал их свет молний, проникал в голову.

Ливень заливал, и брезент не гудел уже, палатка обмякла, стала вялой и прозрачной, не плотнее блина.

− Глянь, дядь, не видно овцы-то?

Я снова высунулся наружу и в свете молний увидел, как мечется по краю поля лохматое призрачное пятно. Это была овца. При каждом ударе грома она выпрыгивала из травы, как собака.

− Дочк, Дочк, Дочк! − закричал Генка и выскочил из палатки, побежал через поле.

Птичьей клеткой вспыхнула перед глазами его ковбойка, и Генка плеснул руками в сполохе света.

Я вылез из палатки и побежал следом за ним.

Ливень навалился на плечи, хотел расплющить, растворить, вогнать в землю. Щербатым гребнем, частоколом стояли вокруг молнии − сочные, разветвлённые, как вилы. Гром бил − и небо вскидывалось в пене...

− Обходи! Обходи её... обходи!

Зачарованная вспышками, овца прыгала на одном месте, будто дожидалась, когда же влепит прямо в неё. Между молниями вдруг слышалось:

«Э-э-э-э-э-э-э...»

Я бежал и тоже подпрыгивал − «Дочк, Дочк, Дочк!..» − давил картофельную ботву. Она лопалась, хрустела, вскрикивала под ногами, подкидывала вверх, под молнию. Я ждал, как молния настигнет меня, ударит в затылок и − в землю. Я чувствовал эту пустую точку на затылке. Вот упаду, расколюсь со звоном, как бутылка, разбитая дробью.

Генка бежал шагах от меня в десяти. Голова его за картофельными кустами вдруг загоралась серебряной кочерёжкой.

− Заходи!.. Заходи!

Уах! − влип в поле дрожащий гвоздь − белая молния. Выбрызнула из земли недозревшая картошка. Овца, подпрыгнув, повисла над чёрной ботвой.

Я кинулся на неё, выставив руки, и она снова прыгнула − шальной невиданный зверь, вроде единорога.

Я схватил её за шею, и тут же ослепительный огонь вывернул глаза, растянул их до ушей. Вскипел воздух, и голова моя закружилась над картофельным полем, плавно и мягко светясь...

− Башку ей прикройте, дядь! − кричал подоспевший Генка и лупил овцу по чём попало.

Оттянув с живота свитер − «Дочк, Дочк, Дочк!..» − я подсунул под него овечью голову, пятясь потянул её к палатке − вот наткнусь спиной на столб молнии, стоящий в земле. И медленная молния, плавная, как масляная струя, потекла, подрагивая, прямо по щеке и, сухо расколовшись, угасла.

Мы затянули овцу в палатку. Шерсть на ней слиплась, припала к рёбрам − овца казалась ягнёнком.

Ссссссссссссс... − снова послышалось над головой. Вспыхнула молния, и я увидел, как бьётся в углу палатки прозрачными крыльями изогнутая коромыслом синяя стрекоза...

Скоро гроза вколотилась в землю, смягчила резкие удары ливнем, иссякла. Молниеносные тучи ушли. Иногда только раскидывался на небе сполох − небо передёргивалось и темнело.

− Пойдём к нам, дядь, − сказал Генка. − Обсохнешь хоть.

− Да ладно... У костра обсохну. Палатку собирать неохота.

Я взял ружьё и, посвечивая фонарём, пошёл проводить Генку да заодно поискать в сосенках сучков, пригодных для костра. Луч фонарика освещал пучки сосновых иголок. От ударов ливня они повернулись остриями к земле.

− Эй!.. − донеслось откуда-то.

Мы остановились, прислушиваясь, и даже Дочка, Генкина овца, замерла на тропинке.

− Эй, кто там с фонариком? − снова донеслось с другой стороны картофельного поля.

− Молчи, дядь, молчи! − шепнул Генка.

− Почему? − неуверенно спросил я.

− Кто его знает, чего он кричит...

Мы постояли немного, помолчали и снова пошли потихоньку краем поля. Рыхлой была земля под полёгшей травой, и слышно было, как жадно, взахлёб, булькая, журча, всасывает она воду. Лужи разлились под ногами. Глинистая тропинка была − скользкая рыба налим.

− Эй, с фонариком!..

− Эй! − ответил я.

− Помогите...

Голос тревожно оборвался, заглох в сыром воздухе.

− Дядь, − сказал Генка, − мне домой надо. А то поздно. Отец будет ругать.

− Давай, − ответил я. − Будь здоров. А я схожу узнаю, чего он там орёт.

Я включил фонарик и пошёл по меже, прямо через поле. Генка остался было на тропинке, но потом, обругавши для чего-то овцу, потянул её за собой, догоняя меня.

− Узнаю хоть, чего он там орёт, − сказал Генка, и мы побежали через картофельное поле.

За мутью, проплывающей быстро по небу, то взмахивала, то застывала небольшая луна − плавно, как стеклянный поплавок от рыбацких сетей в волнах.

Плод на невидимом стебле − покачивалась луна в дрожащей пелене.

На бегу я светил фонариком, и перед нами прыгало круглое электрическое пятно, выхватывающее чёрные султаны картофеля и соцветия его, сочные после дождя, как сирень. Овца то путалась где-то сзади, то, как гончая, выскакивала вперёд и спотыкалась, дико оглядываясь.

В электрическом пятне, над волнами картошки, я увидел тёмную фигуру. Человек, очень длинный, жердеобразный, кланялся земле и кричал, размахивая руками:

− Эй, с фонариком, беги шибче!..

Он горстями захватывал землю и скидывал её в одно место, насыпал земляной холмик. Неприятной, чем-то опасной показалась мне эта фигура, не хотелось к нему подходить, да и Генка тормозил меня за рукав.

− Ты кто будешь? − спросил я, остановившись шагах в пяти.

− Да Грошев я с Большой Волги! − закричал он, как будто я всех должен был знать на Большой Волге. − Охотимся мы здесь.

− А зачем звал-то?

− Молния друга зашибла! Помогай! Заваливай!

− Погоди, − не понял я. − Молния? А где ж друг-то?

− Да вот он, − сказал Грошев и ткнул под ноги, наклонился, ухватил земли в пригоршни.

Землёю он покрывал человека. Торчала наружу из холмика голова, и ясней лица видны были круглые картофелины, вырытые из земли. Страшным, обугленным показалось мне это лицо, и я не решался направить на него фонарик.

− Насмерть?

− Да не знаю я! − испуганно закричал Грошев. − Как молния лопнула, зашипел и лежит, а я-то в сторонке был, у сосенок.

− Что ж ты его хоронишь? Может, он жив?

− Так полагается. Полагается землёй засыпать. Посвети-ка.

Он нагнулся, и захлюпала земля под его руками, чмокнуло что-то в ботве.

− Это верно, дядь, − зашептал Генка. − Земля молнию из человека обратно высасывает.

− Засыпай, засыпай скорее, что стоишь!

Я скинул куртку, бросил ружьё, ковырнул ладонями землю. Взрыхлённая ливнем, она легко расступалась под руками, выламывалась жирными тяжёлыми комьями. Генка захлестнул овечью верёвку петлей на руке и быстро-быстро стал выгребать землю из-под кустов картошки.

− Коля, вставай! Коля! − бормотал Грошев, обращаясь, как видно, к человеку, лежащему в земле.

Мгновенно прошиб пот. Я не видел в темноте, куда бросаю землю, и не разбирал, где земля, где картошка. Генка прерывисто дышал рядом, и подпрыгивала овца на соседней меже.

Горстями, комьями безостановочно кидали мы землю. Грошев сгибался-разгибался, как колодезный журавель.

− Давай, давай! − подгонял он и тут же сбивчиво начинал объяснять, как было дело: − Кругом блестело, кругом. Ну гроза! А я-то в сторону глядел. Вдруг смотрю − лежит... Куда она ударила? В голову или нет?

− Земля молнию высосет, − шептал Генка и вдруг громко кричал: − Дочк, Дочк, Дочк!..

«Э-э-э-э-э...» − отвечала Дочка и дёргала верёвку, рвалась домой.

− Хватит, − сказал я. − Толку нет. Так мы его землёй задушим.

Со стороны я осветил фонариком лицо лежащего. Оно было черно, неподвижно. И глаза были закрыты. Надбровные дуги, вобрав свет, казались особо выпуклыми.

От сполохов свинцом блестела вокруг картофельная ботва. Было б странно, если б из неё поднялась сейчас живая птица с перьями, клювом, глазами.

− Надо сердце послушать.

− Какое сердце! − раздражённо закричал Грошев. − Пускай ток в землю уйдёт.

− Видишь − не уходит.

− Что ж делать? Что ж делать? В деревню, что ль, бечь! Сынок, беги в деревню, зови врача! Куда я дену-то его, если не встанет?

Я наклонился и стал разгребать грязь с груди лежащего. Засветилась медная военная пуговица. Так холодно показалось прижимать к ней ухо, безнадёжно − слушать под ней, как слушать отпиленную чурку.

Я прислонил ухо, но не услышал ничего: ни боя, ни толчка − всхлипывала, пищала дождевая вода, пропитывая землю.

− Дядь, дядь! − закричал Генка. − Ведь он одетый!

Одежда не пускает ток!

− Фу, чёрт!.. Разгребай, разгребай скорее... Надо раздеть...

Я схватился за пуговицу, рванул... Где нож?

− Как же я забыл! − стонал Грошев. − Раздеть надо... Где нож? Режь, разрезай китель.

− Ген, посвети... Да нет, сюда свети!

Намокшая одежда выскальзывала из рук, растягивалась, как резина, коробилась, как жесть, и нож был туп, не резал нитку.

− Оставь сапоги... Сюда свети.

Мы разорвали, разрезали одежду, узлом сложили под голову Николая и снова стали закидывать его землёй.

Сейчас, сейчас, ещё немного, и всё будет в порядке, земля высосет молнию, высосет, выпьет, вберёт в себя вместе с дождевою водой.

− Надо железо приложить!

− Какое железо? Где оно? Засыпать полагается.

− Дядь, дядь, ружьё, оно железное.

Я поднял ружьё, грязное и мокрое, разрядил. В замках его влажно заскрипела земля. Положил стволами на грудь Николая и стал водить по груди, по лицу.

− Хорошо, хорошо, сейчас оживёт, − говорил Генка. − Оживает, оживает...

− Поздно, − сказал Грошев. − Беги, сынок, в деревню. Зови мужиков.

− Води, дядь, води, он оживёт, вот увидите...

− Беги, Ген, в деревню.

− Да ещё не поздно. Води ружьём, дядь.

Голос Генкин дрожал, он хватал меня за локоть, подталкивал, торопил. Видно, в голове его не укладывалось то, что в моей уже уложилось. Я бросил ружьё.

− Дядь, дядь, надо что-то придумать. Придумай, дядь! Ну, скорее!

− Надо искусственное дыхание, − сказал я.

− Какое дыхание! − раздражённо вдруг крикнул Грошев. − Засыпать полагается! − И тут же обмяк. − Ну, делай, делай дыхание-то.

− Да я и сам не знаю, как его делать.

− Руками же надо разводить! − умоляюще сказал Генка. − Быстро-быстро!

Ткнув руку под затылок, я приподнял с земли голову Николая, а другой рукой надавил на грудь, отпустил, ещё надавил, отпустил.

Генка схватил его руку и принялся быстро раскачивать её к груди и обратно, и Грошев подхватил другую руку.

− Сейчас оживёт, − убеждал Генка. − Ещё, ещё...

− Раз-два... − стал приговаривать я.

− Раз-два... Раз-два... − поддержал Генка. − Дыши, дыши...

Мы сами дышали сильно и шумно, как будто хотели увлечь, заразить своим дыханием человека, лежащего на земле. Сколько же времени прошло, как кончилась гроза?

− Вставай, дядь, вставай, − приговаривал Генка.

− Землёй надо засыпать, − бормотал Грошев. Он отставал, сбивал с ритма.

− Раз-два... раз-два... − твердил Генка и не давал нам остановиться.

Наконец Грошев отпустил руку Николая, снял шляпу.

− Что я бабе его скажу? − спросил он.

− Тише, тише... Он дышит!

В голосе Генки прозвучала такая уверенность, что мы замерли, затаили дыхание, а он склонился, прислушиваясь, к самым губам Николая.

Где-то далеко на шоссейной дороге за рекой заворчал автомобильный мотор. Шумно вздохнула овца. Последние, особенно тяжёлые капли падали на землю с листьев картошки.

Генка потрогал меня за руку, чуть-чуть прижался ко мне. Мы с ним были уже вроде родственники − вместе прятались от грозы, ловили овцу.

− Придумай что-нибудь, − попросил Генка. − Придумай, дядь. Он оживёт.

− Можно воздух вдуть, − нерешительно сказал я.

− Вдувай! Вдувай! − сразу обрадовался Генка. − В нас воздух живой. Он войдёт в него и оживит.

− Да уж поздно.

− Вдувай, дядь, − просил Генка, обнимая мою руку, гладил рукав, как будто я был человеком, способным вдуть живой воздух.

Грошев насторожённо слушал нас. Овца легла на землю, задёрганная верёвкой.

− Ну, посвети.

Я отдал фонарь и наклонился над человеком, пластом лежащим на земле. Огромной картофелиной казалось в свете фонаря его лицо. Ладонями я сжал его щёки, вздохнул глубоко, будто собираясь нырнуть. И Генка вздохнул за моей спиной. Медленно приблизил я губы к его рту, прижал и с силой выдохнул весь воздух, нажал локтями на грудь.

Гак! − вылетел вдутый мной воздух и рассыпался, как пыль.

Николай дрогнул, повёл рукой. Приоткрылись его глаза, хлипнуло в горле:

− Чтой-то?

Час прошёл или больше, как кончилась гроза?

У палатки горел уже костёр. Дым от него шёл влажный, утяжелённый, особенно горький. Он уплывал к полю, смешивался с ночным туманом.

Николай лежал в палатке, накрывшись мокрыми плащами. Он высунул к костру заляпанное землёй лицо, тяжко дышал, закашливался дымом.

Грошев снял брюки и размахивал ими над огнём.

Генка сидел у костра, обхвативши за шею овцу, которая бессмысленно пялилась в огонь.

− Я прямо не верил, что всё обойдётся, − весело сказал Генка.

Он восхищённо глядел на Николая, не мог отвести глаза, будто боялся, как бы снова чего не случилось.

− И папиросы-то намокли, − хрипло сказал Николай, ни к кому особенно не обращаясь.

− А мы их посушим! − обрадовался Генка.

Николай вяло махнул рукой − дескать, ладно, чего там.

Я снял куртку и стал помахивать ею над костром, сушить.

Под взмахами загудели сучья, располыхались. Лопались и скрючивались в жару сосновые иголки.

− Сбоку молния ударила или как? − спросил я Николая.

− Прям под ноги.

− Тогда б ты не встал. Она тебя тряхнула только и об землю бросила, − возразил Грошев.

− Говорю я − под ноги, − повторил Николай.

− Ух, жара! − сказал Грошев, отскочил от костра. − Ташкент!

− Это ещё не Ташкент, − ответил Генка, протягивая к огню руки. − Сейчас-сейчас, разгорятся...

− Генка-а-а! − послышалось недалеко. − Гена-а-а-а!

− Батя! − испуганно вскочил Генка. − Батя меня ищет!

Он дёрнул овцу за верёвку и побежал в темноту, сразу позабывши нас.

− Иду-у-у! − закричал он.

− Идёшь? − слышался сердитый голос. − Ты куда провалился, а?

− Эй, дядя Паша! − крикнул я. − Иди к огню!

− Тебя мамка ждёт или не ждёт? − закричал дядя Паша, не обращая на меня внимания. − Ты где был, а?

В голосе его звучала такая гроза, что я схватил фонарь и поспешил за Генкой.

− Мамка кричит, что тебя молния убила! Ты думаешь об ней или нет?

− Бать, бать... − толковал в темноте Генка. − Я думаю... Правда думаю...

− Эй, дядя Паша, да погоди ты! − сказал я, догнавши их на тропинке.

− Тебя мамка ждёт или нет? − кричал дядя Паша. − А ты костёр жгёшь! Я те дам костра!

Тут дядя Паша действительно дал костра и добавил овечьей верёвкой. Генка сразу, не сходя с места, заревел басом.

− Да погоди ты! − закричал я, ослепляя дядю Пашу фонарём. − Генка не виноват. Тут человека молнией зашибло, а он помогал!

− Чего? − кричал дядя Паша, не признавая меня. − Тебя не спрашивают! Если тебя не ждут, так ты жги костёр, а парня не приваживай!

− Да тут несчастье случилось!

− А ну пошли домой! Тебе мамка даст! Все глаза проплакала!

− «Проплакала»! − неожиданно возразил Генка. − Небось телевизор смотрит.

− Ты поговори, поговори! − кричал дядя Паша и быстро потащил и Генку и овцу его в темноту. − Костёр они жгут! И так весь лес спалили!

Я остался на месте и долго ещё слышал, как дядя Паша ругал сына:

− Тебя мамка ждёт или нет?

Почему-то он особенно напирал на то, что Генку ждала именно мамка, а он вроде бы и не ждал.

− Бать, бать... − послышался в последний раз Генкин голос. − Я больше не буду...

Грошев всё махал брюками над костром.

− Я-то в сторону глядел, − объяснял он Николаю. − Потом смотрю − тебя нет. А ты в картошке лежишь!

− Пыхнула только, − ответил Николай. − А дальше не помню.

Грошев махнул брюками − с костра взлетел пепел, закружились его хлопья, словно моль, серые мотыльки. Сосновые искры потянулись в небо, остановились высоко над костром.

− Дома, − сказал Грошев, − я б сейчас телевизор включил. Семечек насыплю в блюдо и весь вечер сижу.

Он махал брюками и отскакивал от костра, когда искра попадала на голые колени.

− Ну гроза была! Только пыхнула − тебя нет! А ты в картошке лежишь.

− Прям под ноги ударила, − добавил Николай.

− Я давай тебя засыпать. Сыплю, сыплю, а ты не отходишь. Тут этот прибежал с фонариком. Искусственное дыхание, говорит, надо. Ты не врач, а?

− Китель бы мне зашить, − сказал Николай.

Я залез в палатку, устроился рядом с ним, подложил под голову рюкзак.

Грошев перестал махать брюками, надел их, присел на корточки у костра.

− Ну и денёк сегодня был! − сказал он. − Ну и денёк! И ведь утром всё началось. Кудлатый какой-то выскочил из тумана − прямо на меня! Руками машет и кричит: «Леший я, леший!» Морда страшная!

− Да, − вспоминал Николай, − верно. Утром всё началось.

− Что ж, − спросил я, − и ты, Николай, видел лешего?

− Видать-то не видел. Слышал только, как он рычит.

− А я видел, − зашептал Грошев и оглянулся тревожно на тёмный за спиною лес. − Кудлатый, белый. Прямо на меня выскочил. Я хотел врезать ему с правого ствола − осечка! С левого − опять осечка!

Николай, засыпая, дёргался, будто колола его под локти и под колени электрическая искра. Жар костра доходил до палатки, горячил лицо.

− Леший! − всё вспоминал Грошев, глядя в огонь. − Да что же это такое, а?

− Так, − ответил я, уже задрёмывая. − Так, наверное, явление природы.

Юрий Коваль

Листобой

Ночью задул листобой − холодный октябрьский ветер. Он пришёл с севера, из тундры, уже прихваченной льдом, с берегов Печоры.
Юрий Коваль

Картофельная собака

Дядька мой, Аким Ильич Колыбин, работал сторожем картофельного склада на станции Томилино под Москвой. По своей картофельной должности держал он много собак.
Русские авторы

Носов Николай

Хармс Даниил

Драгунский Виктор

Паустовский Константин

Бианки Виталий

Пришвин Михаил

Пантелеев Леонид

Осеева Валентина

Берестов Валентин

Алексеев Сергей