Peskarlib.ru > Русские авторы > Евгений ПЕРМЯК > Красотеющая красота

Евгений Пермяк. Красотеющая красота.

Распечатать текст Евгений Пермяк - Красотеющая красота

Девоньки, бабоньки, старые подруженьки, молоденькие внученьки и все, кто до сказок охоч, перескажу я вам про красотеющую красоту, про людскую чистоту одну небыль, которая и по сей день былью бытует, с нами и в нас живет.

* * *

В одном немалом-невеликом городе многонько разных заводов и фабрик работало. Ткацкая тоже была. И на ней старая ткачиха, как и я, любила с молодыми поговорить. Феклистой ее звали. Жила она вдвоем с внуком. С Антошенькой. И когда подошли года, она с ткацкого станка на внуков кошт перешла. А внук Антон к той поре из подручных слесарьков вышел в лекальные мастера. Хорошо получал. И бабке и ему хватало на жизнь. Не так чтобы через край, а не в обрез жили.

Жизнь наградила Антона, кроме трудовой умелости, большой красотой. Всех она останавливала. Картина картиной этот парень выписался. Хорошей рамы только недоставало ему. А если бы захотел, то нашлась бы и не одна. Были такие, что тщились этот портрет в свой золотой багет мужем заполучить. Не одни фабричные молодки на него, как на ясное солнышко из-под руки глядели, но и те никли, чьи отцы заводами владели, в каменных палатах жили, торговлей ворочали.

Чем богаче невеста, тем разборчивее. Зачем ей денежный гулена-баловень из своих козырей, который еще до усов на губах изведал все радости-сладости. Не лучше ли из простой масти, да верный, любящий муж. Как Антон, что не одним ликом, но и нутром небесен. Чист и ясен в словах и в делах. Не счастье ли стать его женой?

Все в городе знали, что таким Антона бабка выпестовала. В ее роду он последним остался, и ей желалось жить в правнуках, которые бы унаследовали самое лучшее, что есть в трудовом люде.

По этой причине Феклиста растила своего внука на большой правде, в любви к людям и особливо к тем, кому обязаны своим рождением все живущие на земле и те, кто будут на ней жить.

Власть слов бабушки Феклисты была такова, что и смерть не заставила бы Антона перешагнуть запретную для него черту. Только первым и к первой придет он, когда мать Жизнь одарит его своей дочерью Любовью, чтобы дочь Любовь, ставши матерью, породила породившую ее Жизнь.

Кое-кому излишне наставительными слышались поучения Феклисты, а оспорить их никто не мог, да и побаивались ее. В колдуньях Феклиста не числилась, но в чудодейных старухах значилась. Говаривали, что умела она даже сны людям показывать, какие ей надо было. И в яви кудесничала.

Так что удивляться не надо, почему ее внук таким вырос. А все же дружкам-товарищам трудненько было понять Антона. Роем вьются вокруг него и в косынках, и в шляпках, и в кружевах. Глаза проглядеть на него готовы, а он к ним слеп, нем и глух.

─ В своем ты? ─ спрашивают его дружки.

─ То-то и дело, что в своем, а не в чужом, ─ отвечает им Антон и нескрываемо заявляет: ─ Дождусь, когда придет моя любовь.

И ждал. Не замечал, что не из последних красавиц невесты до заводских гудков вставали, да по той улице прохаживались-прогуливались, по которой Антон на свой завод проходил. И вечером после работы те же девичьи прогулки.

Хорошие среди них были барышни. Первеющие во всем. Только бабушка Феклиста промеж их и Антошей стену сложила. Из слов, из примеров. Много их сказывалось.

─ Конечно, ─ говаривала она, ─ случается, что королевны красавцев пастухов на себе оженяли. И не разженялись. Только пастух при богатой да при знатной овце пастухом оставался. Ее пас, холил и берег. И его замужничество прислужничеством обертывалось. Цепями. Золотыми, но цепями.

Не спорит Антон с бабкой. Сам видывал богачих вдов-заводчиц, а при них смазливых муженьков на цепи в ошейнике. Феклиста слышит, о чем внук думает, и мысли его досказывает:

─ А мужу с женой другая сцепка нужна. От души к душе. Из сердца в сердце непорываемая нить. Если не веришь, проверь. Или я тебе помогу.

А проверить ей хотелось Антона. Бывает ведь, в мыслях человек одну истину исповедует, а на крутом повороте все прахом идет.

Ко всему прочему бабка приглядела в Зуевском заводе ту, душа которой вес в вес с душой Антона была. Ни в чем ее внук не перетягивал, а она ─ его.

Показала она ей Антона сначала во сне, а потом в живом виде, да так, что Антон не знал этого.

─ Люб ли тебе, Любонька, мой внук?

А та зарделась и в слезы:

─ Не о том надо спрашивать меня... Буду ли я люба ему? А если буду, то надолго ли. Заманен он, бабушка Феклиста. Лишковато красавен. Уведут его от меня. Тогда смерть!

─ Верно ты говоришь, девонька. Не зря люди толкуют: «сначала проверь, а потом поверь».

Ничего не знал и об этом разговоре Антон. Время шло, а любовь не приходила. Но как-то его призвал домоуправитель к приехавшей из Питера молодой вдове-заводчице:

─ Непременно хочет видеть тебя. Говорит, что по заводским делам. Так это или нет, не знаю. Не ослепила бы только она тебя своей красотеющей красотой.

─ Такие для меня не слепительны, ─ сказал Антон и пошел в ее дом.

Провел домоуправитель Антона в ее покои. Увидел Антон заводчицу в тонкой кисее и обомлел. Думал, в годах она, а перед ним юнее юни, моложе молодости яблонька в цвету.

Наяда-ненагляда.

Она с первого взгляда все по лицу его прочитала и без утайки на прямоту серебристым ручейком прожурчала:

─ И ты мне, Антоша, мил. Так мил, что и сказать невозможно. Подойди ближе. Не бойся осмелеть.

─ А я и не боюсь!

─ Не боишься, да опасаешься. Только зря. Тебя одного мужем и хозяином надо всем моим вижу.

Сказала она так и принялась завораживать, как только могла. Всеми своими чарами. А чар этих было больше, чем звезд в ясную ночь.

─ Все твоим будет, Антон.

Тут он ей на прямоту прямотой ответил:

─ И я таиться не буду перед этакой красотеющей красотой. И ангелу есть от чего обескрылеть и на землю пасть. Не видывал я и, думаю, не увижу такой. Но только я не могу и не буду вторым. Третий между нами незримо и вечно стоять будет.

Тут она скрипкой пропела:

─ Антошенька, ты и не можешь быть вторым, когда я тебя первого полюбила... А тот в моем сердце и порога не переступил...

Не захотел на это отвечать Антон. А мог бы спросить, за кого замуж она выходила. С кем венчалась. С его заводом, что ли. По всей видимости, так и было. А коли было, значит, стыда и совести в ней не было.

Надел Антон картуз и к двери, а она его за руку к себе повернула и пуще прежнего маем заневестилась. А потом засветилась изнутри. Вся через кисею увиделась. Молиться на такую в пору, а она на него молится:

─ Мужем не хочешь быть, стань тайным моим счастьем, Антошенька. Пожалей мою вдовью нищету. Пожалей...

Себя забыл Антон. Все закружилось. Весь белый свет каруселью пошел. Ему же двадцать два, а ей девятнадцать лет. На седьмое небо в своих объятиях она возносит его. Слышно даже стало, как райские трубы им венчальную-величальную воспевают.

И совсем было воском начал таять Антон в ее полыме. А бабушка Феклиста в нем одолела его. Разомкнул Антон огневые руки, отринул малиновые уста и снова из воскового твердеть начал.

─ Нельзя, ─ крикнул он, ─ нельзя человека силой своей красотеющей красоты лишать его первенности.

Хлопнул дверями Антон и не помнит, как дома очутился. А очутившись дома, святая душа, все своей бабке рассказал. Не скрыл, как увидел он ее красотеющую красоту и полюбил до последней родинки.

─ Краше я не увижу, бабушка!

─ Увидишь, ─ сказала ему Феклиста. ─ Обязательно увидишь в лучшем виде. Коли ты два самых трудных испытания прошел, жизнь вознаградит тебя.

─ Какие два испытания, бабушка?

─ Первое ─ богатством и знатностью. Не захотел ты, рабочий человек, себя чужим трудовым потом озолотить. Второе ─ верностью твоей, еще не знаемой тобой жене, матери твоих детей. Забота об этой верности не всем молодцам и молодицам на ум приходит. А потом всю жизнь помнится. Из совести не уходит. Теперь последнее испытание остается...

Не стал слушать Антон, не до того ему. В работу решил уйти. Решил, но не ушел. С ним за его верстаком красотеющая красота стояла. Невидимо виделась. Неслышимо слышалась. Цветы ею пахли. Солнце ее улыбкой светило. Руки, разомкнутые им, обнимали его. Небо бездонно сияло глазами, которые зажгли в нем негасимый свет первой любви.

В лес стал от себя бегать Антон. Бабка так присоветовала.

И как-то бродил по чащобам парень и увидел грибок. Волнушку. И волнушка его увидела. Увидела и своей шапочкой-шляпочкой закивала, а потом, как на скрипке, пропела:

─ Не узнал, Антоша, свою красотеющую красоту?

Удивился, но не оробел Антон и шуткой на шутку:

─ Коли ты моя красотеющая красота, лезь в кузов.

─ Да влезу ли, ─ усмехнулась волнушка. ─ Я ведь не мала, не легка, не покладиста.

При этих словах волнушка начала расти. И так ходко, что на глазах до живого женского роста выросла.

─ Вот я какая, твоя красотеющая красота, твоя волнушка-старушка.

Тут сбросила она свою волнушечью шляпку с дымчатым тюлем и открыла свое старушечье лицо. Оно было светлым, но морщинистым. Чужим, но близким. Знакомые черточки через морщинки-паутинки просквозились.

И чем дольше вглядывался Антон, тем больше узнавал свою красотеющую красоту. А она, будто помогая ему в этом узнавании, то седину рукой смахивала, то морщинки ладонью разглаживала, то щеки подрозовляла.

И когда помолодела она годов до сорока, понимать начал Антон, что к чему. Одно лишь не ясно ─ чисть это или нечисть.

Когда же она утерлась своей рисунчатой косынкой и заново ее пофрантовитее повязала, перед Антоном совсем молодая женщина стояла. Под тридцать годов. В полном женском расцвете. Такой же стала бы и та, молоденькая заводчица, через десяток лет...

─ Не чурайся меня, Антон. Не та я, которую ты боишься увидеть во мне, хотя я та же самая я, только постарше малость. Мила ли тебе такая?

Антон хочет ответить, губы шевелятся, а слова не выговариваются.

Тогда она ему:

─ Антошенька, сделай милость, проведи по мне своими руками, от головы до пят, тогда я в мои теперешние годы войду.

Антошины руки сами сделали, что она просила. И увидел Антон свою красотеющую красоту, только в другой одежке. В заводской. В свойской.

─ Так кто же ты, моя любовь?

─ А кто тебе имя мое назвал?

─ Никто не называл. Я и сейчас не знаю, как тебя звать, моя первая любовь.

─ А я и есть Любовь. Люба. Любаша из Зуевского завода. Кем была, той и осталась. Той, что бабка твоя в заводчикову вдову перенарядила и через своего кума-домоуправителя в барский дом ввела.

Ни жив ни мертв Антон. За березу одной рукой держится, другой глаза протирает.

─ Да не три ты их, не три... Люба я. Люба Лебедева. Бабкой твоей просватанная. Неси меня в свой домок-кузовок. Да крепче прижми. Жарче целуй

Схватил Антон свою волнушечку. К сердцу прижал. А счастье тем часом, теми минутами опять стареть начало. Смотрит Антон, а его красотеющей красоте снова под тридцать. А шагов через сто и за сорок перевалило. Седой, морщинистой он ее из лесу вынес.

─ Теперь брось меня, Антон. Куда тебе я такая?

─ Что ты, Любашенька! Зачем ты худо подумала обо мне? Я столько счастья с тобой пережил за эти минуты, как я могу потерять тебя, моя волнушечка.

─ Тогда вот что, ─ прошепелявила она. ─ Неси меня через это зеркальное озерко. В нем ты и себя увидишь.

И увидел себя Антон в зеркальном озерке с седой бородой, с лысой головой. И тут ему вовсе понятно стало, о каком третьем испытании говорила бабушка Феклиста, которая тут как тут из-под земли кочкой выросла, а потом собой стала.

─ Ах ты такой-сякой, срамной срамник. До свадебного венца, до обручального кольца девку с пути сбиваешь...

─ Не я, бабушка, сбиваю ее и не она меня, а ты нас обоих в неразлучную пару сбила. Навечно. От венчания до скончания...

Молодым-молодешенек ступил на берег Антон и дальше понес свою красотеющую красоту через всю долгую жизнь, в которой бывало всякое, но любовь их оставалась первой и последней.

Вот и вся моя сказка-подсказка, но никому не указка. Всякий волен над своей жизнью и над своей любовью. Никому ничто не запретно. Не запретно и мне на своей точке стоять и по-своему любовь видеть.

На этом и прошу прощенья. Как могла ─ так и ткала. Что не доткалось ─ сами доткете. Основа для этого туго натянута. Из тонких нитей, проверенных жизнью на крепость и верность. Одним словом, вам и челнок в руки и уток в сердце.

А теперь пожелаю счастливого тканья-ткачества, высокого качества, сердечной светлоты и красотеющей красоты.

Евгений Пермяк

Как самовар запрягли

Про одно и то же разные люди по-разному сказки сказывают. Вот что я от бабушки слышал… У мастера Фоки, на все руки доки, сын был. Тоже Фокой звали. В отца Фока Фокич дошлый пошел. Ничего мимо его глаз не ускользало. Всему дело давал. Ворону и ту перед дождем каркать выучил — погоду предсказывать.
Виталий БИАНКИ

Лесные домишки

Высоко над рекой, над крутым обрывом, носились молодые ласточки-береговушки. Гонялись друг за другом с визгом и писком: играли в пятнашки.
Русские авторы

Носов Николай

Хармс Даниил

Драгунский Виктор

Паустовский Константин

Бианки Виталий

Пришвин Михаил

Пантелеев Леонид

Осеева Валентина

Берестов Валентин

Алексеев Сергей

ТОП недели

Валентина ОСЕЕВА

Сергей АЛЕКСЕЕВ

Виктор ДРАГУНСКИЙ


Братья ГРИММ

Анни ШМИДТ

Ганс Христиан АНДЕРСЕН


Агния БАРТО

Сергей МИХАЛКОВ

Иван КРЫЛОВ


Русские сказки

Североафриканские сказки

Былины