Peskarlib.ru: Русские авторы: Александр ГИНЕВСКИЙ

Александр ГИНЕВСКИЙ
Лыжный денёк

Добавлено: 4 апреля 2016  |  Просмотров: 1039


В кухне было жарко.

Горели обе горелки. Папа проводил лыжу над горелкой, а потом смазывал её густой чёрной смолой. А я растирал смолу пробковой калабашкой. От этого по всей квартире расходился удивительный запах. Даже приятнее чем у цветов. Я всё не мог надышаться этим запахом.

Работа у нас кипела, и мы с папой насвистывали песни. А мама всё просила нас перестать. Она всё говорила, что из-за свиста в нашей семье никогда не будет денег. А папа говорил, что всё это предрассудки и сказки для годовалых детей. Что хороший свист очень даже помогает свистунам жить. И что денег у нас так-и-так только от получки до получки. Но мама не соглашалась, и нам приходилось свистеть потише.

Нам надо было просмолить и намазать мазью шесть лыжин.

Две лыжины — Борькины. Мы решили взять Борьку в трудный поход тоже. И это было, конечно, здорово. Борька, когда узнал, что мы его берём, от радости хотел прыгнуть с балкона. Но папа сказал, что лучше прыгнуть с трамплина.

Сейчас Борька, наверно, спал. Крепко, в забудущую. Чтобы не проспать утро. А мы ещё не спали. Мы смолили Борькины лыжи.

— Только бы денёк выдался лыжный, — говорил папа.

И мы подходили к окну.

За окном было темно. Одни звёзды горели, фонари на столбах, и всюду белел снег.

И когда я лёг спать, только глаза закрыл, сразу помчался на лыжах. С какой-то высоченной горы. И ветер свистел в ушах и бил в лицо. Я даже думал, что задохнусь. Хорошо ещё, что от ветра пахло лыжной мазью. И вдруг — я взлетел! И полетел по небу! Высоко-высоко! Лечу себе и смотрю вниз. Смотрю и думаю: если шмякнусь, то лучше уж в глубокий сугроб. Помягче желательно. А то ведь если не в мягкий сугроб, а на что-нибудь твёрдое, то ведь можно руки-ноги растерять, не только лыжи. И вот падаю. Падаю и вижу: на твёрдое падаю. На скалу какую-то. Бу-бух-х!..

— Вставай, засоня! Пора!

Я так и подпрыгнул на диване. Смотрю: папа. Будит меня.

— Оо-хх! — вздохнул я.

— Вовка, ты чего это?.. — испугался папа. — Вид — будто тебя в прорубь окунали. Не заболел ли?

Чувствую: руки-ноги целы. Тут я вскочил.

— До чего же ты меня вовремя разбудил, — говорю.

— А как же иначе? Поход назначен и — никаких гвоздей!

Мы вышли из дома, направились к Борькиному, а он уже сам бежит навстречу. На спине рюкзак с провизией, трясётся, как горб у верблюда.

— Где мои лыжи?! — кричит. — Давайте их сюда!

В электричке народу было много. С лыжами, санками, рюкзаками, гитарами. Все в толстых свитерах, в тёплых куртках, в крепчайших ботинках. Тут и мне показалось, что я не просто лыжник, а тоже… какой-нибудь полярник-зимовщик. Только мы ещё до зимовки не добрались, едем пока.

Кругом весело, шумно. Кто песни поёт, кто разговаривает, а кто от усталости спит и похрапывает. Но самое главное это, конечно, собаки. Они высовывались из-под лавок. Смирные такие. Будто никогда и ни за что не подерутся друг с другом. Собаки очень внимательно слушали походные песни, и когда громко чихали, прятали свои головы обратно под лавки. Прямо какие-то перевоспитанные собаки.

Как только мы устроились, Борька схватился за свой рюкзак. Ему специально для походов купили термос. Совсем новенький, зелёного цвета, с красным маком на боку. В него целый литр вмещается. Борька достал термос, потрогал руками и даже щекой приложился.

— Холодный-то какой, — говорит. — Прямо не верится, что у него там внутри жарко.

— У него там внутри кипяток, — говорю.

Борька похлопал рукой по термосу.

— Сосуд! Целый литр вмещается!

— Если налить под самую пробочку, так и больше будет.

— У меня под самую…

— Молодчина, Борька! запасся, — улыбнулся папа.

— Ребята, — обрадовался вдруг Борька, — а давайте сейчас!.. По кружечке, а?!.

— Ишь, разогнался, — остановил его папа. — Ещё успеем чаями набаловаться. Ещё они нам здорово пригодятся.

— А, может, я это?.. Загляну в него. Может, чай совсем остыл. Термос-то новый. Ещё не известно как он работает. Хорошо или плохо.

И Борька посмотрел на папу.

— Ладно, валяй. Для проверки.

Борька отвинтил крышку. Дёрнул пробку и сунул нос в термос. Из зеркального горлышка вырвался белый клубок пара. От неожиданности Борька даже головой тряхнул.

— Обжёгся?.. То-то…

— А пахнет-то как! — сказал Борька как ни в чём не бывало. — Крепким душистым чаем пахнет.

Все вокруг рассмеялись. Только один даже не улыбнулся. Такой пожилой, с седыми бровями. Лицо хмурое, недовольное. Он напротив меня сидел. Уткнулся носом в воротник, и сидит совсем скучный. Даже злой какой-то. Сидит, будто ничего вокруг не видит и не слышит.

— Борька, — говорю, — закрывай термос! Выстудишь его, потом пей холодный.

— Вот что, гаврики, — сказал папа, когда Борька закрыл термос, — вчера-то мы так и не договорились как проведём сегодняшний денёк. Давайте решать. Можно прогуляться по какой-нибудь гоночной трассе, если только наши ноги через километра три не начнут заплетаться в морские узлы. А можно махнуть к Столовой горе, на трамплины…

— Конечно, к Столовой! — кричит Борька. — Трассы!.. Больно нужно прогуливаться по этим трассам! С трамплинов прыгать — это да!

А я как вспомнил про свой ночной прыжок, так мне что-то не очень-то захотелось на Столовую гору.

— А ты что скажешь? — спросил меня папа.

— Я?.. Прямо не знаю…

— Да знает он, знает! — сунулся за меня Борька. — Конечно, на Столовую! Ведь верно, Вовка?!

Купили человеку красивый термос, так теперь его прямо не узнать. Шумит, за других суётся.

Поезд начал тормозить.

Папа приподнялся и посмотрел в замороженное окно.

— К какой это станции мы подъезжаем?

— Хлопцы… Хлопцы, худо мне… э-эх, худо…

Я даже не сразу понял откуда раздался этот хриплый голос. А потом догадался. Потому что папа склонился над хмурым дядькой. Дядька всё хотел встать и — не мог. Папа приподнял его.

— Борька, Вовка, берите лыжи, выходим. Быстро!

Но пока мы выбирались в тамбур, двери закрылись, вагон качнулся, тронулся. Тут папа дёрнул красную ручку на стене. Поезд затормозил, и двери открылись.

Мы вышли на перрон. На нём совсем никого не было.

— Проспят, а потом стоп-кран рвут, — донеслось из тамбура.

Двери закрылись и поезд ушёл.

Дядька обхватил одной рукой папу за шею. Он прямо повис на нём. Шапка его чуть не упала на землю, но Борька вовремя подскочил и поправил.

— Куда же вас? — спросил папа. — Есть ли здесь какой-нибудь медпункт?

— Не надо медпунктов. Живу я здесь. Вы уж только мне до дому помогите… А там у меня своя докторша… Она знает…

— Оставайтесь здесь, дождётесь меня, — сказал нам папа.

— Идите все. Следующая электричка не скоро. У меня дождётесь.

Мы перешли через дорогу. Прошли мимо будки стрелочника, а потом свернули на тропинку.

— Ну вот, хлопцы… Не уж-то дошли… Этот дом…

Стали подниматься на крыльцо. Открылась дверь и пожилая женщина бросилась нам навстречу.

— Петрушенька!.. А я-то всё думала, как ты там в дороге, не скрутило бы тебя. Ведь задержался-то как, со вчера жду…

— Ничего, Аннушка. Жив твой Пётр Васильевич. Теперь жив. Твоими молитвами. Спасибо добрым людям, вот… докандёхал…

— Спасибо, спасибо вам, милые! Проходите в дом. Я сейчас… Ему ведь только укол… Задержка вышла, оттого и скрутило его. А вы раздевайтесь пока. Вот сюда вешайте…

Петра Васильевича отвели в другую комнату.

Оттуда запахло лекарством.

— Ну, Аннушка, ангел-хранитель, кажись всё. Кажись, снова в строю, — раздался совсем бодрый голос.

— Да полежи ты, Петруша. Полежи ещё чуток.

— Нет уж. Здоровому лежать не гоже.

И мы увидели Петра Васильевича. Только совсем не того, который ехал с нами в электричке. У этого глаза смотрели весело и внимательно. Будто он только сейчас увидел всех нас.

— Ну, хлопцы, в долгу я перед вами, — сказал он. — А долг платежом красен. А?..

— Какие долги? — сказал папа. — О чём вы говорите?!.

— Аннушка, не уж-то так и отпустим моих спасителей? Накрывай на стол.

— Сейчас, Петрушенька…

— Спасибо Пётр Васильевич, но мы пошли, — твёрдо сказал папа. — Нам ещё не время за стол садиться.

Пётр Васильевич развёл руками.

— Вот так раз!

— А ты их, Петруша, пока в лес своди… Ребятишкам как раз интересно будет…

— В лес, говоришь? А и то верно! Одевайтесь, хлопцы. Пошли.

— Да куда же вы, Пётр Васильевич? После укола?.. Оставайтесь дома. А мы до электрички на лыжах походим.

— Э-э, так не пойдёт Мне уже можно, да и вы успеете. Вам ведь в Горхово, на Столовую гору, — Пётр Васильевич посмотрел на часы. — И туда успеете. Пошли, пошли. Это недалеко.

Лыжи и рюкзаки мы оставили.

За огородом у сарая была калитка. Сразу за забором начинался лес. Мы пошли по тропинке. Пётр Васильевич впереди. Он всё оглядывался.

— Не отставать, молодёжь!

— А куда вы нас ведёте? — приставал Борька.

— Да вот, заведу в лесную чащобу, а там видно будет…

— Нет, правда, вы нам какую-нибудь разбойничью пещеру покажете, да?

— Нет, брат. С пещерами у меня в лесу туговато. Особо с рабойничьими. Ну, да на что-нибудь любопытное набредём. Скажем, вот, пожалуйста… — Пётр Васильевич остановился. — Только тихо, не спугните. Видите? — показал он рукой. — Лось.

— Лось?!.

— Где лось?!

— Да вот, перед вами.

Мы стали смотреть, куда показывал Пётр Васильевич, и наконец увидели. Настоящий лось, только весь из снега. Это он вылепился так от того, что снег падал на ветки. И до чего похож! Прямо будто живой и притаился. Нас разглядывает.

— Дело рук самой природы. Себе на забаву. Да и нам тоже…

— Надо же, — удивился папа, — а ведь могли пройти мимо и не заметить!

— Это что-о!.. Только присказка, — усмехнулся Пётр Васильевич. — Пошли дальше.

Теперь мы с Борькой смотрели по сторонам, будто мы охотники. И вдруг…

— Стойте! — кричу. — Рысь на дереве!

— Где?!

— Да вон!

— Ты чего пугаешь! Какая это тебе рысь?! — кричит Борька. — рысь с кисточками на ушах. А это — большая кошка! Да ещё деревянная!

— Стоп, братцы! Не кошка, а кот, — сказал папа. — Похоже, мы из присказки в сказку попали. Ну, конечно! У Лукоморья дуб зелёный; златая цепь на дубе том…

— И днём и ночью кот учёный…

— Всё ходит по цепи кругами…

— Борька! Не кругами, а кругом!..

— Ну, как, Пётр Васильевич, мы угадали?

А Пётр Васильевич засунул руки в карманы, уткнулся носом в воротник, и только посмеивается.

— Может, и угадали… Вам виднее…

Мы с Борькой взобрались на этот могучий дуб и поздоровались с учёным котом за лапу. И цепь потрогали.

— Ну и лес у Петра Васильевича! — сказал папа.

— Да это так… пол сказки, — усмехнулся Пётр Васильевич.

— Ещё только половина?!.

— А где же вся?

— Да где ж ей быть. В лесу, надо полагать…

— А мы увидим?

— Повезёт, так увидим.

И мы пошли дальше. Долго шли. Потом лес расступился и на снежной поляне мы увидели… увидели витязя на коне. У витязя в руке копьё. А перед ним огромная голова в шлеме. Голова дула изо всех сил. У неё и щёки раздулись, и глаза прямо выкатились. Ну, вот-вот унесёт ветром витязя вместе с конём. И пропадут они в чистом поле…

Всё это было как настоящее. Совсем не из снега. Из дерева: и конь с гривой, и пригнувшийся витязь с копьём, и заколдованная голова в шлеме.

— Да это же просто чудо — встретить в лесу такое! — сказал папа. — Чьих же рук это дело, Пётр Васильевич?

— Кто его знает…

— Неужели не знаете?

— Нет, не знаю. Как говорится по музейному: работа неизвестного мастера. Да и какая разница — чьих рук… Главное-то другое. Главное: выйдет человек на эту полянку и удивится. Хоть взрослый, хоть ребёнок. На то, видать, и сделано. Чтобы какое иное сердце порадовалось. А кто сделал — Бог с ним, не важно. И вообще — дело десятое…

— Странно вы рассуждаете. И вам не интересно знать, чья это работа? Чья душа след оставила?

— Хотела оставить… — усмехнулся Пётр Васильевич и больше ничего не сказал.

…Уже и снег стал синеватым, и солнце садилось совсем близко над лесом, когда мы вышли на станцию.

У переезда остановились. Потому что по железной дороге шёл товарный поезд.

Мы стояли возле стрелочницы с жёлтым флажком в руке и ждали пока пройдёт состав. Поезд прошёл и папа спросил стрелочницу:

— Простите, здесь неподалёку в лесу мы видели сказочные деревянные фигуры. Вы случайно не знаете кто их сделал?

Стрелочница улыбнулась.

— Вон оно что. Как же не знать, знаю. Это всё Пётр Васильич. Чередниченко. Живёт у нас такой в посёлке. Тут многие спрашивают, не вы первые.

— Пётр Васильевич?!.

Мы с Борькой переглянулись.

— Ну, да. Он самый. Другой раз на утренней зорьке слышно: тук-тук, тук-тук — топорик стучит в лесу. Ясное дело — Васильич своих кикимор чешет. Он думает, что про то никто в посёлке не ведает. А у нас все знают. И ной с шуткой так подойдёт к нему, спросит: «Васильич, откуда в нашем лесу чудища всякие взялись?.." А он: «Сами развелись», — буркнет сердито и — в сторону. Вот ведь какой. Характер. А в прошлом годе Митька Волынин, шофёр с автобазы, сделал такую железную бирку. Красивую бирку, с надписью. Мол, работа Петра Васильевича Чередниченко. И приколотил её к голове. Может, видели? Большая такая, шлем ещё на ней. Пень высокий когда-то был.

— Видели.

— Ну вот. Васильич сорвал ту бирку. Сильно осерчал. Говорят, потом долго ругался дома. Видать, не понравилось что бирка…

— Да-а… — задумчиво сказал папа.

— Вам-то куда? В город? — спросила стрелочница.

— Теперь в город.

— Ну, ступайте. Скоро ваша электричка.

Народу в поезде было мало. Тепло, тихо.

— Ехать нам ещё порядком, можете подремать, — сказал папа.

Но дремать нам не хотелось.

Мы с Борькой продышали по дырочке, и стали смотреть в окно. Там, правда, почти ничего уже не было видно. Только снег и тёмный лес.

Я вспомнил ту лесную полянку. Как мы с Борькой сидели на коне. Вместе с витязем. Борька — спереди, я — Сзади. А Пётр Васильевич смеялся и подзадоривал нас: «Смелее, богатыри! Крепче держитесь! Не ровён час, сдует вас с боевого коня!»

Но мы держались.

— И ведь всё это он… своими руками сделал, — сказал Борька.

— Да-а… Денёк выдался… — сказал папа.

Он тоже долго смотрел в мёрзлое окно, потом хлопнул себя по колену.

— Ну-ка, Борька. Доставай свой термос. Налей-ка нам всем по кружечке…







Александр ГИНЕВСКИЙ

Похитители младенцев

Мы с Борькой стояли у магазина и смотрели. Смотрели на витрину. А за стеклом витрины была раскинута совсем новенькая палатка. Отличная походная палатка, голубого цвета!

Александр ГИНЕВСКИЙ

Пять процентов слуха

Звоню Вадьке. Поднимает трубку.