Peskarlib.ru: Зарубежные авторы: Марсель ЭМЕ

Марсель ЭМЕ
Ослик и лошадка

Добавлено: 22 марта 2015  |  Просмотров: 1047


Дельфина и Маринетта улеглись в кровати, но яркая луна светила прямо в окно, и сразу заснуть им не удалось.

— Знаешь, кем бы я хотела быть? — сказала Маринетта, та, что посветлее. — Лошадкой. Да, я бы очень хотела быть лошадкой. У меня были бы четыре хорошенькие копытца, грива, роскошный конский хвост, и бегала бы я быстрее всех на свете. Ну и, конечно, я была бы белой лошадкой.

— А по мне, — сказала Дельфина, — так можно и осликом. Я бы согласилась стать серым осликом с белым пятнышком на лбу. У меня тоже были бы четыре копытца, два огромных уха, и я шевелила бы ими сколько хочу, а самое главное, у меня был бы такой нежный взгляд!

Они еще немного поболтали и, в последний раз высказав свое желание: Маринетта — стать лошадкой, а Дельфина — серым осликом с белым пятнышком на лбу, — наконец уснули. Через час зашла луна. Наступила ночь, непроглядная, небывало черная. Многие в деревне наутро говорили, что в этой темнотище они слышали звон цепей и одновременно тихую музыку, словно из табакерки, а к тому же и свист, какой бывает в бурю, хотя даже и ветра ночью не было. Домашний кот, который о многом, конечно, догадывался, несколько раз приходил под окна к девочкам и громко звал, их, но они спали так крепко, что не слышали. Тогда он послал пса, но и пес не смог разбудить их.


Довольно поздно утром Маринетта приоткрыла глаза, и ей показалось, что на подушке сестрички шевелятся большие пушистые уши. А ей самой было как-то тесно и неудобно, даже повернуться в постели она не могла. Сон, однако, оказался сильнее любопытства, и веки ее снова сомкнулись. Дельфина, тоже совсем сонная, взглянула на кровать сестренки. Ей показалось, что Маринетта стала огромной, как-то странно разбухла, однако ее тоже сморил сон. Через минуту они окончательно проснулись и обе попытались разглядеть свои подбородки, им показалось, что лица у них как-то странно вытянулись и совсем изменились. Повернув голову и посмотрев на кровать сестры, Дельфина громко вскрикнула. Вместо белокурой головки, которую она ожидала увидеть, на подушке Маринетты лежала лошадиная морда. Маринетта изумилась не меньше, увидев перед собой голову осла, и тоже вскрикнула. Обе несчастные сестрицы, широко раскрыв глаза и подняв головы, изучали друг друга, не понимая, что же с ними такое приключилось. Куда подевалась сестра, удивлялась каждая, почему это вместо нее в ее постели лежит животное. Маринетта чуть не рассмеялась, но, поглядев на себя, увидела лошадиную грудь, заросшие шерстью ноги, копыта, и поняла, что их вчерашние желания сбылись. Дельфина тоже посмотрела на свою серую шерстку, на копыта, на тень от своих длинных ушей на простыне, и тоже все поняла. Она тяжело вздохнула, но из ее мокрых губ вырвалось только фырканье.


— Это ты, Маринетта? — спросила она сестру дрожащим голосом, которого сама не узнала.

— Да, — ответила Маринетта. — А это ты, Дельфина?

Не без труда они вылезли из кроваток и встали на ноги. Дельфина, превратившаяся в красивого ослика, была намного меньше сестры, крупной, на голову выше ослика, лошади першеронской породы.

— У тебя красивая шерстка, — сказала Дельфина сестре, — и если бы ты могла видеть свою гриву, я думаю, ты бы осталась довольна…

Но бедной белой лошади было не до гривы. Она смотрела на свое платьице, лежавшее на стуле у кровати, и, при мысли, что, может быть, никогда больше в него не влезет, почувствовала себя очень несчастной и все ее четыре ноги задрожали. Серый ослик, как мог, успокаивал ее и, поняв, что слова тут бесполезны, принялся гладить ее по загривку своими большими ушами.

Когда мать вошла в комнату, они стояли, опустив головы и прижавшись друг к другу, и не решались поднять глаза. Мать страшно удивилась, что ее дочкам взбрело в голову привести к себе в комнату животных, да еще чужих, и она была очень этим недовольна.

— А куда же подевались мои бедовые головки? Наверное, спрятались где-нибудь в комнате — одежки-то их лежат на стульях. Ну-ка, вылезайте! Я не собираюсь с вами играть…

Никто не появлялся; мать стала ощупывать обе постели, а когда нагнулась, чтобы заглянуть под кровати, не там ли спрятались ее девочки, услышала шепот:

— Мама… мама…

— Да, да, я слышу вас… Ну так покажитесь, где же вы наконец? Мне ваша затея не нравится, и я очень сержусь…

— Мама… мама… — снова услышала она в ответ.

Голоса были сиплые и грустные, она с трудом узнала их. Не найдя девочек в комнате, мать обернулась и опять хотела что-то сказать им, но печальные глаза ослика и лошадки смутили ее. Первым заговорил ослик.


— Мама, — сказал он, — не ищи Маринетту и Дельфину… Видишь эту большую лошадь? Это и есть Маринетта, а я — Дельфина.

— Что вы мне голову морочите? Я же вижу, что вы не мои дочки!

— Это мы, мама, — сказала Маринетта, — мы, твои девочки…

И правда, то были голоса Маринетты и Дельфины. Несчастная мать расплакалась, и дочки, прижавшись к ней головами, заплакали тоже.

— Подождите-ка здесь, — сказала наконец мать, — я схожу за отцом.

Вскоре пришел и отец; вволю наплакавшись, он стал думать, как теперь жить его дочкам. Прежде всего, и речи не могло быть, чтобы они остались в своей комнате, для таких больших животных она слишком мала. Лучше всего поселить их в конюшне со свежей подстилкой и полной сена кормушкой. Туда отец и повел их, а по дороге, поглядев на лошадь, задумчиво прошептал:

— А лошадка-то недурна…

В хорошую погоду ослик и лошадка, покинув конюшню, гуляли на лугу и щипали травку, разговаривая о том времени, когда они были девочками.

— Помнишь, — говорила лошадка, — мы с тобой однажды гуляли на этом лугу, пришел гусь и отнял у нас мячик…

— И еще щипал нас за ноги…

И ослик с лошадкой заливались слезами. За завтраком, обедом или ужином они приходили в кухню, садились там рядом с псом и с нежностью смотрели, как ели родители. Но через несколько дней им было сказано, что они слишком большие, и что с ними здесь очень тесно, и что больше им на кухне не место. Пришлось им перебраться во двор и глядеть в кухню через раскрытое окно, положив головы на подоконник.


Родители, конечно, очень печалились о том, что приключилось с Дельфиной и Маринеттой, но через месяц они уже не так убивались и вполне привыкли к виду ослика и лошадки. По правде говоря, они стали относиться к ним менее внимательно. Ну, например, мать перестала, как это было в первые дни, вплетать в гриву лошадке любимую ленточку Маринетты и не надевала больше на ногу ослику игрушечные часики. И вот однажды, когда отец был особенно не в духе, он увидел за завтраком, что ослик и лошадка просовывают головы в приоткрытое окно, и закричал им:

— А ну-ка, убирайтесь отсюда! Нечего животным совать свой нос в кухню… И вообще, что вы шатаетесь целый день по двору? Ну на что стал похож наш дом? А вчера я видел вас в саду, это уж совсем чересчур! Так вот, чтобы с сегодняшнего утра это прекратилось, ваше место в стойле или на лугу.

Опустив головы, они ушли в полном отчаянье. С этого дня они старались не попадаться под руку отцу и видели его только в конюшне, когда он приходил менять им подстилку. Родители казались им еще более грозными, чем раньше, и они все время чувствовали себя виноватыми, хотя и не знали в чем.

Однажды в воскресенье, после обеда, пощипывая травку на лугу, они увидели, что к дому идет их дядя Альфред. Еще издалека он закричал родителям:

— День добрый! Это я, дядя Альфред! Я пришел повидать вас и расцеловать обеих малышек… Но что-то я их не вижу?

— Вам не повезло, — ответили родители. — Они сейчас у своей тети, у Жанны!

Ослику и лошадке очень хотелось сказать дяде Альфреду, что Дельфина и Маринетта никуда не делись, а превратились в тех несчастных животных, которых он видит перед собой. Он ничего не смог бы изменить, но поплакал бы вместе с ними, а ведь и это немало. Но они не осмелились заговорить, боясь, что рассердят этим родителей.

— Надо же, — сказал дядя Альфред, — как жаль, что не удалось повидать моих беляночек… А скажите, что это у вас за ослик и лошадка? Я этих красавцев раньше у вас не видел, да и в последнем письме вашем о них речи не было.

— Они у нас недавно, и месяца не будет…

Дядя Альфред стал гладить ослика и лошадку и очень удивился: и тот, и другая так нежно смотрели на него и так охотно тянулись к нему! Еще больше он изумился, когда лошадка преклонила перед ним колени и сказала:


— Вы, должно быть, очень устали, дядя Альфред. Садитесь ко мне на спину и я довезу вас до кухни.

— Дайте мне ваш зонтик, — сказал ослик, — зачем вам тащить его. Повесьте-ка его мне на ухо.

— Вы очень любезны, — ответил дядюшка, — но здесь так близко, что вам не стоит беспокоиться.

— Вы бы доставили нам такое удовольствие, — вздохнул ослик.

— Послушайте, — оборвали их родители, — оставьте своего дядюшку в покое, идите-ка на луг. Достаточно он на вас насмотрелся.

Гостя немного удивило, что они сказали «своего дядюшку», будто он приходился дядей ослику и лошадке. Но ослик и лошадка так ему понравились, что он и не подумал обидеться. Уходя, дядя Альфред без конца оборачивался, помахивая им своим зонтиком.

Вскоре ослика и лошадку стали кормить намного хуже. Запасы сена сильно уменьшились, и родители в первую очередь заботились о том, чтобы его было достаточно для волов и коров: волы прилежно работали, а коровы давали хорошее молоко. Ну, а овса ослик и лошадка вообще не видели уже давным-давно. Им даже не разрешали гулять в лугах — надо было дать траве вырасти, скоро сенокос. Они могли пастись только в оврагах и по обочинам дорог.

Родители были не настолько богаты, чтобы прокормить всех своих животных, поэтому решили продать волов и заставить работать осла и лошадь. И вот однажды утром отец запряг лошадь в телегу, а мать отправилась в город на рынок, нагрузив осла двумя мешками овощей. В первый день родители были с ними очень терпеливы. На второй они ограничились замечаниями. Потом пошли упреки, а то и попросту ругань. Лошадь с перепугу вконец растерялась и уже не знала, когда идет вкривь, а когда вкось. Тогда отец так грубо потянул поводья, что удила жестоко поранили ее губы и от боли у нее вырвалось ржание.


Однажды на высоком подъеме лошадь, выбившись из сил, стала двигаться с трудом и останавливаться на каждом шагу. Груз был слишком тяжел, и с непривычки она не могла его вытянуть. Сидя на телеге с вожжами в руках, отец злился из-за того, что лошадь идет так медленно, слишком часто останавливается, и ее снова надо погонять, чтобы она шла дальше. Сначала он только понукал ее, прищелкивая языком. Это не помогало, он стал браниться, вышел из себя и проорал, что в жизни не видел такой дрянной клячи. Услышав это, лошадь от изумления чуть не упала.

— Эй, ты! Н-но! — кричал отец. — Н-но! Ну и дрянь. Ну подожди, я заставлю тебя работать!

В бешенстве он несколько раз пригрозил ей кнутом, а потом и стеганул по боку. Лошадь не издала ни звука, но повернула голову и таким грустным взглядом посмотрела на отца, что кнут выпал у него из рук, и он покраснел до ушей. Соскочив с телеги, он обнял лошадь за шею и стал просить прощения за грубость.

— Я и забыл, кто ты мне. Понимаешь, мне показалось, что у меня просто обыкновенная лошадь.

— Все равно, — сказала она. — Даже и обыкновенную лошадь нельзя так сильно бить кнутом.

Отец пообещал, что впредь будет следить за собой и не позволит себе так злиться; он и вправду долго обходился без кнута. Но однажды, когда он уж очень спешил, отец не сдержал слова и стеганул лошадь по ногам.

Вскоре это вошло у него в привычку, и он хлестал бедное животное не раздумывая. А если вдруг у него и появлялись смутные угрызения совести, он только пожимал плечами, говоря:

— Либо у тебя есть лошадь, либо нет. В конце концов, должен же я заставить ее слушаться.

Ослику тоже трудно было позавидовать. Каждое утро, с тяжелой ношей на спине, он шел в город на рынок, и это в любую погоду! Когда шел дождь, мать раскрывала зонт, но ей было совершенно наплевать, что ее ослик мокнет.


— Раньше, — говорил он, — когда я был девочкой, ты бы не позволила мне мокнуть под дождем.

— Если бы с ослами надо было обращаться так же бережно, как с детьми, — отвечала мать, — толку бы от тебя не было никакого, и уж не знаю, что бы мы тогда стали вообще с тобой делать.

Не только лошади, но и ослику приходилось терпеть побои. Как это случается с ослами, он порой бывал очень упрямым. На перекрестках он иногда ни с того ни с сего резко останавливался и отказывался идти дальше. Сначала мать пыталась уговорить его лаской.

— Ну, послушай, — говорила она, поглаживая его, — будь умницей, Дельфиночка. Ты же всегда была хорошей, послушной девочкой…

— Нету больше никакой Дельфиночки, — отвечал ослик, даже не сердясь. — Есть только осел, который не хочет двигаться с места.

— Слушай, перестань упрямиться, хуже будет! Считаю до десяти. Думай!

— Все обдумано!

— Раз, два, три, четыре…

— Я и шага не сделаю.

— …пять, шесть, семь…

— Скорее уши дам отрезать.

— …восемь, девять, десять! Ну, пеняй на себя!

И на ослика сыпался целый град палочных ударов, так что в конце концов он сдавался и шел дальше. Но самым ужасным в новой жизни для ослика и лошадки была разлука. Ни в школе, ни дома Дельфина и Маринетта раньше ни на час не разлучались. А осел и лошадь днем работали врозь, вечерами же, когда они наконец встречались, были так изнурены, что перед тем, как заснуть, только и успевали пожаловаться друг другу на жестокость хозяев. И потому они с нетерпением ждали воскресенья.

В этот день они были свободны и могли проводить его вместе: хотели — шли гулять, хотели — оставались в конюшне. Они упросили родителей позволить им играть с их куклой, которую им положили в кормушку на соломенную постельку. Рук у них теперь не было, они не могли ни покачать, ни одеть, ни причесать ее, в общем, не могли заботиться о ней так, как это обычно требуется кукле. Вся игра заключалась в том, чтобы смотреть на нее и разговаривать с ней.

— Это я, твоя мама Маринетта, — говорила лошадь. — О, вижу-вижу, ты заметила, что я немного изменилась.


— Это я, твоя мама Дельфина, — говорил ослик. — Ну не смотри так на мои уши.

Под вечер они щипали травку вдоль дорог и подолгу разговаривали о своих бедах. Лошадь запальчиво обличала хозяев.

— Удивительно, — говорила она, — как другие животные позволяют так грубо с собой обращаться! Ладно еще мы-то, свои! Но если бы они не были моими родителями, я бы уж точно давно от них сбежала.

Лошадь не могла сдержать рыданий, а за ней и ослик без конца шмыгал носом.

Но вот однажды воскресным утром родители привели на конюшню человека в синей блузе. Он остановился возле лошади и сказал грубым голосом, обернувшись к родителям, стоявшим у него за спиной:


— Это именно та лошадь. Ее я на днях и видел на дороге. О, память у меня прекрасная: однажды увижу лошадь — так узнаю ее из тысячи. Такая уж у меня профессия.

Он рассмеялся и добавил, дружески похлопав лошадку по боку:

— Славная лошадка. Я бы сказал, вполне в моем вкусе.

— Но мы показали ее просто чтобы сделать вам приятное, — сказали родители. — На большее и не рассчитывайте.

— Ну да, все так говорят, — хмыкнул он, — а потом передумывают.

Тем временем он все вертелся вокруг лошади, осматривал ее, ощупывал ей живот и ноги.

— Может, хватит? — сказала ему лошадь. — Знаете, мне ваши замашки не очень-то нравятся.

Толстяк только хихикнул и, раздвинув ей губы, стал осматривать зубы. Затем, повернувшись к родителям, сказал:

— А если я прибавлю еще две сотни?

— Нет, нет, — сказали родители и покачали головой, — хоть две, хоть три… Пустое это все!

— А если пять?

Родители немного помедлили с ответом. Они сильно покраснели и не решались поднять глаз.

— Нет, — прошептала мать так тихо, что ее едва можно было расслышать. — О, нет!

— А если тысячу? — выкрикнул человек в блузе, и его грубый, совсем как у людоеда, голос напугал лошадку и ослика. — Ну, что? Если я тысячу прибавлю?

Отец хотел было что-то ответить, но осекся, закашлялся и дал понять толстяку, что лучше им поговорить на свежем воздухе. Они вышли во двор и там быстро поладили.

— Насчет цены мы договорились, — сказал барышник. — Но прежде чем купить ее, я хочу, чтобы она прошлась и пробежалась передо мной.

Это услышал кот, дремавший на краю колодца. Он тут же побежал на конюшню и сказал на ухо лошади:

— Когда хозяева выведут тебя во двор, хромай все время, пока этот тип будет смотреть на тебя.

Лошадь послушалась совета. Перешагнув порог конюшни, она притворилась, что у нее болит нога, и захромала.

— Вот те на, еще не хватало! — сказал толстяк родителям. — Вы же мне не сказали, что у нее нога больная. Это меняет дело.


— Да она притворяется, — заверили его родители. — Еще утром у нее все четыре ноги были здоровые.

Но толстяк и слушать ничего больше не хотел и ушел, не глядя на лошадь. Родители отвели ее обратно в конюшню. Настроение у них было испорчено.

— Ты нарочно это сделала, — проворчал отец. — Тварь проклятая, я уверен, что нарочно!

— Тварь проклятая? — переспросил ослик. — Нечего сказать, милое обращение к родной дочери! Аи да родители!

— Я бы и слушать не стал ослиную болтовню, — сказал отец. — Но на этот раз, по случаю воскресенья, я, так и быть, отвечу на твою дерзость. Тебя послушать, так и правда можно решить, что мы — родители осла и лошади. И вы могли подумать, что мы поверим в такое глупое вранье? Да любой разумный человек только плечами пожмет, слушая россказни про то, как две девочки превратились одна в лошадь, а другая в ослика! На самом деле вы самые обыкновенные животные, и больше ничего. Причем нельзя даже сказать, что сносные, куда уж там!

Сначала ослик даже не нашел, что сказать, так ему было больно, что родители вообще отреклись от них. Он потерся щекой о морду лошади и сказал ей, что если родные отец и мать совсем ее забыли, то на друга по конюшне она всегда может положиться.

— Хоть и с четырьмя копытцами и с большими ушами, я все равно остаюсь твоей сестренкой Дельфиной, что бы они ни говорили!

— Мама, — спросила лошадь, — и ты тоже, — ты считаешь, что мы не твои дочки?

— Вы хорошие животные, — слегка смутившись, ответила мать, — но я прекрасно знаю, что вы не можете быть моими дочерьми.

— Вы нисколько на них не похожи, — подтвердил отец. — И вообще хватит, довольно! Пошли отсюда, жена.

Родители ушли из конюшни, но ослик успел сказать им вслед:

— Раз вы так уверены, что мы не ваши дочки, я удивляюсь вашему легкомыслию, как это вы так спокойны? Странные, право, родители, одним прекрасным утром у них исчезают обе дочери, а они и не думают беспокоиться! Разве вы искали их в колодце, в пруду, в лесу? Объявляли розыск?

Родители ничего не ответили, но, выйдя во двор, мать тяжело вздохнула:

— И все же… а вдруг это наши малышки?

— Да нет! — недовольно сказал отец. — Что ты такое болтаешь! Пора уже покончить с этими глупостями. Никто никогда не видел, чтобы ребенок или даже взрослый человек превратился в какую-то клячу или в любое другое животное. Поначалу мы просто развесили уши и поверили во все эти россказни животных, но было бы смешно продолжать верить во все это!

И родители сделали вид, что теперь им все совершенно ясно, а может, они даже искренне так считали. Однако они по-прежнему не расспрашивали, видел ли кто Дельфину или Маринетту, и не рассказали никому об их исчезновении. Когда кто-нибудь интересовался, как поживают девочки, отвечали, что они гостят у тети Жанны. Порой, когда родители заходили в конюшню, ослик и лошадка пели им песенку, которой отец когда-то научил своих девочек.

— Ты не узнаешь песенку, которой ты нас научил? — спрашивали они.

— Пастух в деревне жил,

Бездельником он был.

И пастушка там жила,

Всех овец она пасла,

Всех овец она посла.

— Узнаю, — отвечал отец, — конечно, узнаю, но эту песенку можно было выучить где угодно.

После долгих месяцев тяжелой работы ослик и лошадка почти не помнили, кем были когда-то. А если и вспоминали, то как о сказке, в которую верили только наполовину. Впрочем, воспоминания их не совпадали. Обоим казалось, что каждый из них — Маринетта, однажды они даже из-за этого поссорились и решили больше про это не говорить. С каждым днем им все больше нравилась работа, их все больше устраивала жизнь домашних животных, и они уже считали совершенно нормальным, что хозяева время от времени бьют их.


— Сегодня утром, — говорила лошадь, — меня пришлось отхлестать по ногам, и поделом, я еще никогда не была такой бестолковой.

— И со мной, — говорил ослик, — вечно одно и то же. Меня опять поколотили за упрямство. Надо все-таки исправляться.

Они больше не играли с куклой и просто не поняли бы теперь, как можно вообще в это играть. Они почти не радовались тому, что наступало воскресенье. Выходные казались им ужасно длинными, потому что им было почти не о чем говорить. Лучшим развлечением был спор о том, что более благозвучно: рев или ржание. В конце концов спор превращался в ругань; кляча и ослица — так они теперь обзывались.

Родители были довольны ими. Они говорили, что никогда не видели таких спокойных животных, и радовались, что те так хорошо работают. И в самом деле, благодаря хорошей работе лошади и осла родители стали богаче и смогли купить себе по паре туфель.

Однажды рано утром отец вошел в конюшню, чтобы задать лошади овса, и был неимоверно удивлен. На соломе, там, где были животные, лежали две девочки, Дельфина и Маринетта. Бедный отец не мог поверить своим глазам; и тут же подумал, что больше никогда не увидит своей прекрасной лошади. Он пошел рассказать обо всем жене и вернулся вместе с ней на конюшню, чтобы отнести спящих девочек в их кроватки.

Когда Дельфина с Маринеттой проснулись, давно пора было идти в школу. Они были словно в оцепенении, руки совсем их не слушались. В классе они делали глупость за глупостью и отвечали невпопад. Учительница заявила, что никогда не видела таких тупых детей, и поставила каждой по дюжине плохих отметок. Грустный это был для них день. Увидев плохие отметки, родители рассвирепели и посадили девочек на хлеб и воду.

К счастью, девочки очень быстро стали такими, как раньше. Они прекрасно занимались на уроках и приносили только хорошие отметки. Дома они тоже вели себя примерно, и придираться, прямо сказать, больше было не к чему. Отец с матерью были теперь счастливы, потому что снова обрели своих дочек, которых нежно любили, они ведь, в сущности, были добрейшими родителями.







Марсель ЭМЕ

Баран

Однажды Дельфина и Маринетта сидели на обочине дороги, свесив ноги в канаву, и гладили большого барана, которого когда-то, еще ягненком, подарил им дядя Альфред.

Марсель ЭМЕ

Злой гусь

Однажды Дельфина и Маринетта играли в мяч на скошенном лугу, как вдруг явился большой белый гусь с огромным клювом и стал шипеть на них.