Peskarlib.ru: Русские авторы: Наталья ДУРОВА

Наталья ДУРОВА
Семёнов-младший и его дед

Добавлено: 9 марта 2015  |  Просмотров: 884


Младшему Семёнову 9 лет. На вид не больше семи. Он мал ростом, приземист и по-детски податливо-доверчив.

Живёт он в том большом доме, у Никитских ворот, который будут сносить. Живёт в подвале. Дед Семёнова здесь провёл всю жизнь и даже видел живого настоящего царя. Мальчику это казалось давним и неправдоподобным.

Он знал праздники 1 Мая, 7–8 ноября, когда они с дедом первые убирали старый потрескавшийся дом алыми полотнищами, затем, перетаскивая лестницу, шли украшать улицу дальше от дома к дому, пока не кончалось ведомство их домоуправления. Семёнов-старший был почётным дворником Москвы.

— Вона! Гляди и примечай, говорил сердито дед, постоянно оглядывая двор, чтоб ему! Пережиток царизма и всё тут, кости ноют.

Семёнов-младший глядел на тёмный двор, находившийся в самой середине дома. Дом был четырёхугольный, как коробка, а двор будто невзначай проделанная в нём дыра. Грунт мягкий, глиняный. Начнёт талая вода последний снег подтачивать тут и пошла дедова брань.

— Где же быть порядку-то, где? Грязища муть и всё тут! Говорю домоуправу: пережиток, дескать, а он мне: какой ещё пережиток капитализма в дворницком деле? Чудишь, дед! Работай больше и только. Работай! Нешто я не работаю, а?! Видал двор напротив. Новёхонький асфальт кругом. Благодать, нс метлой, а бархоткой, что чистильщики чистят, мести его надо. Блестит. А здесь? Тьфу!

Семёнов-младший деда слушал с уважением. Дед у него был единственным родным человеком на всём белом свете. Матери Семёнов-младший не помнит. Она была дедовой дочкой; но дед мало про неё говорил. Когда дед жалел кого-нибудь, то молчал. Жалел он и внука.

— К примеру, так. Если словами делу не поможешь, то нечего, не болтай. Молчи. Ты вот на свете живёшь за себя и заместо своей мамы, дочери моей Татьяны Афанасьевны Семёновой. Это я почему говорю, чтоб понимал да посурьёзней был. Дразнят мальчишки тебя девочкой. Ну и пусть их! Что тебе?

Семёнов-младший сердито отвечал ему:

— Сам назвал меня так. Зачем всем говоришь, внук мой аккуратненький, чистенький прямо девочка. Вот они и дразнятся.

Однако мальчик понимал, что дразнили его не по вине деда. Летом он часами мог просиживать возле детей, игравших в песок, помогал лепить и строить. Что строить? Он и сам не знал. В его маленьком пытливом уме была только одна будоражащая мысль: наблюдать и строить. Он был медлителен и мал, поэтому игры его не влекли, зато рукоделие, которым занимались женщины, вызывало в нём жгучее желание взяться за иголку и сделать так, что на подушке, сверкая белыми и синими красками, вдруг появится уходящий в небо высотный дом или зацветёт целая клумба пёстрых цветов.

— Деда, а, деда! Купи мне ниток и рисунок, мне Раиса Ефимовна покажет, а я вышивать стану. Увидишь, хорошо как будет.

Дед недоуменно пожимал плечами, но приносил внуку всякую малость, которую ни желал бы внук. Что ж, Семёнов-младший его гордость и отрада. Да и то правда: мальчишка редкий не балует, учится старательно и всё чего-то будто домысливает. «Точно за двоих жить старается: за себя да за Таню мою покойницу», вздыхал, рассуждая, дед и с чувством, которому трудно подыскать название, любовно развешивал по стенам прибитые к фанеркам и вышитые мальчиком дорожки, подушки; развешивал так, словно то были драгоценные картины.

О чём думал Семёнов-старший, глядя на бесхитростные творения внука, он никому не говорил, только каждый попавший в тёмную комнату восторженно удивлялся, подтверждая дедовы мысли:

— Вот и скажите, что здесь живут двое мужчин. На всём буквально будто женская рука лежала: даже вышивки. Молодец вы, ей-богу, Афанасий Андреевич.

Дед улыбался. Последние годы, живя ради внука, он чуть ли не изо дня в день получал неизведанные раньше и никому необъяснимые радости. И теперь его приводило в волнение то, что волновало и других жильцов: снос дома.

— Понимаете, ведь он совсем хороший, добротный. У себя в комнате мужа выругаешь, так знаешь другой не услышит. Мало ли что промеж своих бывает.

А там неизвестно как, знаете, новые дома-то. Слышимость одна чего…

— Да не хайте. Сами не жили, так чего говорить. Во всяком случае ванная наверняка будет.

— Ну уж! Лучше бани всё равно нигде не отмоете грязь. Только я вам скажу: зачем такой дом сносить? Снаружи он ещё красивый.

Дед не вступал в разговоры домохозяек, а у себя говорил внуку:

Конечно, оно-то верно: дом добротный. Опять же если судить только о верхе. Ведь его делали под гостиницу, а низ же для прислуги. Тут вот и есть гнилость-то. Что с подвала взять? Опять, к примеру, двор… Тьфу! Но деду было жалко расставаться с домом, где прошла вся его жизнь. Здесь он стал

Афанасием Андреевичем, гражданином Семёновым не только почётным дворником, но и судебным заседателем. Относился он ко всему добросовестно, и его жёсткие, торчащие булавами в предложениях восклицательные знаки «Тьфу!» и «Стало быть!» никто не замечал в нём все видели Афанасия Андреевича, гражданина Семёнова.

Домоуправ и тот разговаривал с ним уважительно:

— Серьёзный вы человек, Афанасий Андреевич. Не слушайте домохозяек.

Добротный дом. Если этот верх держится на гнилом корню… то не мне вам объяснять, Афанасий Андреевич, к чему это ведёт. Вы ведь раза в два постарше меня. Сколько лет-то вам?

Семёнов-старший смущённо улыбался и, как-то весь подтянувшись, чтобы было видно: ещё молод для своих семидесяти трёх, отвечал:

— Семьдесят с гаком.

— Очень хорошо. Переедем, вам с внуком комнату на самом лучшем этаже первом. Вот!

— Оно-то, конечно. Коли так, я сам подумывал, а насчёт этажа, уж, пожалуйста, только повыше. Лучше бы на третьем.

— На лифте захотели поездить?

— Знаете, товарищ домоуправ, вам смешно, конечно. Но так надоело всю жизнь спускаться в подвал, хочется подняться повыше. Раз по пять в день за внуком пешком по лестнице ходил бы, верите?

— А ведь вам, Афанасий Андреевич, 73?! лукаво и с каким-то особенным ударением произнёс домоуправ.

Прошла неделя, и Семёнова-старшего торжественно всем домоуправлением провожали на пенсию. Был накрыт стол, и первый тост говорил домоуправ. Он называл Семёнова-старшего человеком замечательным и настоящим. От каждого слова почётный дворник взволнованно вздрагивал и только теснее прижимал к себе внука, словно желал передать ему частицу своей большой радости.

Домой, в подвал, оба вернулись возбуждённые, весёлые. Расставили подарки: репродуктор «Москвич», детский конструктор, две чашки с видами ВСХВ.

— Теперь ты, как всегда, будешь ходить в школу, а у меня на всю жизнь одни сплошные каникулы остались, шутил дед.

— А ты совсем-совсем не будешь работать?

— Нет. Отработал своё. Ничего, на леденцы тебе столько же будет, глупый.

Ночью дед вёл себя странно: зачем-то выходил осматривать двор, возвращался и бормотал вслух окончания фраз.

Под утро он долго кашлял в кулак, чтобы не разбудить Семёнова-младшего, а когда тот проснулся, дед устало сказал:

— Слышь-ка, пойдёшь в школу, загляни в контору, скажи, мол, Семёнов просил зайти. Вчера, дескать, лишку хватил и занедужил.

Вернувшись из школы, Семёнов-младший не нашёл деда. Только у самого выхода лежало старое кашне деда, которое неизменно висело у деда на шее, даже если он и не был в пальто. Кашне было всегда в таком виде, будто чулки в резиночку Семёнова-младшего повесили сушить на дедовскую шею. Увидев кашне, Семёнов-младший всполошился, испуганно заплакал, а к вечеру, едва поспевая за домоуправом, шагал в интернат.

Большое светлое здание ошеломило Семёнова-младшего. Оно сразу было похоже и на школу и на Дворец пионеров. Здесь всё было необычно. От светлых, цвета какао парт до словно бархатной доски, завешанной тёмной марлей.

Семёнова-младшего провели на 3-й этаж, где находилась спальня мальчиков.

— Ну вот, хозяйствуй! сказал домоуправ, поглядев на большую кровать, деревянную тумбочку и коврик. В воскресенье пойдём в больницу деда навещать, расскажешь.

Прошла неделя, за ней ещё две. Каждое воскресенье ходил в больницу

Семёнов-младший. Уже с субботнего вечера он обязательно оставлял для деда кусок домашнего пирога и здесь, в больнице, сидя на кровати, ел его вместе с дедом, рассказывая об интернатских новостях.

— У нас, знаешь, деда, на каждой лестнице через пять ступенек цветы стоят.

— Красиво, должно быть.

— Да не для красоты вовсе. Воспитательница говорит, что мы всё живое с детства любить должны. Вот бежит мальчик, перепрыгивая через ступеньки. Задел горшок, разбил. Цветок погиб. А он ведь живой. Жалко цветка, так и к животным. У нас там целый живой уголок.

— Ишь ты! Придумали. Хорошо-о! крякал дед, довольно глядя на внука. Я вот скоро приду домой, мы с тобой собаку заведём. Пойдём на птичий рынок голубей купим и собаку.

— Он, деда! только и вымолвил с восторгом Семёнов-младший.

Но прошли месяцы. Дед давно выписался из больницы, а в своём подвале коротал длинные вечера одни. Пробовал он внука брать на неделю домой. Внук грустил, а по вечерам вместо урока из дощечек, пластилина и песка всё строил, строил, изредка с укором глядя на деда. Дед сначала злился на интернат, воспитателя, а потом стал ненавидеть дом, в котором родился, дом, в котором жильём ему был подвал. Подвал не ровня громаде-интернату. Вот внук и тянется туда… Сидит в подвале с дедом, а сам всё дом строит, где подвала нет. Поди объясни ребёнку, что дому подвал необходим, не станет слушать.

Да и зачем объяснять: пусть живёт светло, радостно в интернате. Горько было, одиноко Семёнову-старшему у себя одному коротать зимние будни.

А по воскресеньям теперь он ходил навещать внука в интернат. Там ревностно слушал рассказы о ребятах, друзьях Семёнова-младшего, недовольно ворчал и при каждом прощании говорил:

— Ладно, покамест поживи. Только не балуй.

Уходил дед, брёл один по улицам и сосредоточенно думал. Никому он не раскрывал своих дум. Но как-то в контору зашёл Семёнов-старший. И то, что он попросил, всех удивило и озадачило.

— Вы что, Афанасий Андреевич, на работу собрались, что ли?

— Да!

— Любопытно, куда же? Неужели на пенсии скучно жить стало?

Семёнов-старшей посмотрел на домоуправа и тихо, с укоризной, дескать, негоже шутить, когда речь идёт о жизни, сказал:

— Пенсию вы не трогайте. Это дело замечательное, государственно нужное, только ведь и в работе руки нужны всякие: молодые или старые. Всё одно. При строительном управлении работать буду. Дом без подвала строить хочу. Простите, оговорился, внучок так говорит. С подвалом, конечно, только подвал для всего, окромя людей.

Семёнову выписывали справку одну, другую, но он больше не проронил ни слова.

Домоуправ тоже молчал, глядел на кряжистую спину старика и видел почему-то за ней внука, Семёнова-младшего. Мальчишку с большими вдумчивыми глазами. Мальчишку, заставившего деда строить «дом без подвала», а его, домоуправа, при прощании с дедом уверенно сказать:

— Отчаялись преждевременно, Афанасий Андреевич. Дом наш снесут, снесут обязательно.







Наталья ДУРОВА

Мой дом на колёсах

Мой дом на колёсах. Совсем не потому, что, мешая течению улицы, он должен быть передвинут. Нет-нет, колёса, четыре больших колеса, – его фундамент.

Наталья ДУРОВА

Птичий глаз

Труднее всего было перетаскивать шкаф. Как ни плевал на руки, как ни приговаривал дворник Михайло: «Раз, два взяли! Ещё раз взяли», шкаф двигался медленно.