Peskarlib.ru: Русские авторы: Алла ДРАБКИНА

Алла ДРАБКИНА
Записки бывшей двоечницы

Добавлено: 1 октября 2014  |  Просмотров: 4702


1. Почему я перестала быть двоечницей

Вы думаете, легко быть двоечницей? Трудно. Потому-то я уже не двоечница, а только бывшая двоечница. Попробовали бы вы плохо учиться при такой старосте класса, как наша Журавлина! Да лучше сразу отличником стать, только бы не выслушивать ее нотаций.

Двоечником быть нельзя, это огромное унижение. Когда я была двоечницей, так меня даже по имени никто не называл, только и слышишь: Самухина да Самухина. Зато теперь все зовут меня просто Ритой. Но мой путь к исправлению был очень труден и заслуживает отдельной драмы. Сейчас я к этой теме еще не готова, поэтому в качестве пробы пера напишу несколько историй, которые произошли у меня на глазах с моими одноклассниками. Ведь это гораздо более скромно — писать о других, а не о себе. Тем более, что о себе я уже писала в классную стенгазету. Это было как раз перед прошлым Новым годом… Подошла ко мне Журавлина и говорит:

— Самухина, напиши стихотворение про двоечников, только себя тоже не забудь.

— Это нескромно — писать про себя, — говорю я ей.

— В порядке самокритики это даже более чем скромно, — ответила Журавлина.

И я написала стихотворение к картинке, которую нарисовал Сашка Терещенко. Вот что я написала:

Что за веселый хоровод!

И кто ж тут веселится?

Тяжеловес Бурляев тут.

Веселые девицы.

Самухина и Гольдберг тут…

О чем же все они поют?

О том, как весело живут

И двойки получают.

А кто же вырастет из них?

Никто того не знает.

Сами понимаете, что, после того как вывесили стенгазету, ко мне подошел Бурляев и сказал, что я, как видно, забыла вкус его кулаков. Напрасно я старалась объяснить ему, что я и про себя написала тоже. Это не возымело на Бурляева своего действия. Уже тогда я поняла, насколько труден путь двоечницы, и решила тогда уже свернуть с этого пути.

Конечно, мое решение было подкреплено действиями Журавлины, потому что теперь она, почувствовав мою слабинку, начала без конца добывать мне общественные задания, посредством которых я ссорилась со всеми двоечниками, да и сама с собой тоже. Одна Рита Самухина, вместо того чтоб готовить домашнее задание, каталась на коньках, а другая Рита Самухина в это же время сочиняла сама на себя стихи:

Огоньки кругом, огоньки…

В голове ж ее — темнота…

Я каталась на коньках и представляла, как Терещенко нарисует меня в газете: с красным носом, с косицами в разные стороны, и еду я будто бы не на коньках, а на двойках.

— Великолепные стихи, — хвалила меня Журавлина.

Я была польщена ее похвалой, но и насмешку чувствовала тоже. Из-за этого я стала худеть и таять, пока не махнула рукой на свое занятие двоечницы и не попросила у Журавлины помочь мне по математике и по русскому. Только этого она и ждала. Она стала являться ко мне домой, как на дежурство. Она гудела своим басом на всю нашу квартиру, и когда она уходила домой, мне все слышался ее бас, он снился мне по ночам, я вскакивала в холодном поту и на вопросы мамы отвечала, что мне слышатся голоса. Мама свела меня к врачу, и я все ему рассказала, и он пришел к выводу, что единственный для меня путь выжить — начать учиться и слушаться Журавлину.

Вот что произошло со мной, а ведь я человек со стальными нервами и редким самообладанием. Но вот я чувствую, что всем уже стало интересно, что же за личность эта самая Журавлина.

2. Кто такая Журавлина (Краткая экскурсия в историю нашего класса)

До Журавлины старостой класса была Кокорева. Что бы рассказать про эту Кокореву? Мне почему-то не вспоминается ничего интересного. Разве вот был такой случай… Заболела как-то наша вожатая Аня, и мы решили ее навестить. Это было во втором классе, я тогда еще не была двоечницей, поэтому меня взяли к Ане тоже. Весь наш класс собрал огромную сумму денег, почти что три рубля, и мы пошли покупать Ане фрукты. То есть это только мы с Сашкой по наивности думали, что к больным надо ходить с фруктами. Кокорева, как выяснилось, считала иначе. Она сказала, что лучше купить в подарок Ане пудру и губную помаду. Мы долго спорили, но все оказалось напрасно, — если Кокорева решила, то с мнением большинства считаться не будет. И мы купили Ане пудру и губную помаду. Это кончилось тем, что… Даже вспоминать не хочется. Аня болела ангиной, ее мама нас к ней не пустила, чтобы мы не заразились, а когда мы попросили передать Ане наши дары, мама так долго смеялась, что Сашка Терещенко со стыда убежал.

Пудру и губную помаду Кокорева оставила себе, это я ей посоветовала. Кокорева расплакалась, но забрала. Она вообще-то всегда хотела как лучше, но у нее, бедняжки, ничего не получалось. У нас в классе было несколько тимуровских команд, наши подшефные не могли на нас нахвалиться, и только на Кокореву все жаловались и умоляли учителей запретить ей помогать старым и одиноким. Она, например, под видом уборки у одной старушки сожгла несколько редких книг, считая, что это хлам. Она вообще до того уважала чистоту, что ей категорически запретили наводить порядок в чужих домах. Книги, гербарии, открытки, живых котов и кошек она считала нарушением нормы. Неживое уничтожала, живое — разгоняла. В книгах Кокорева видела только пыль, в животных — только глистов. Вы скажете, что ее можно было и не слушаться, и, мол, куда же глядели другие ребята, но ведь надо знать и Кокореву. Ее не послушаешь, так она и одна успеет навредить. Вот такая наша Кокорева…

Тут появилась Журавлина. Она уже в третьем классе появилась, когда мы все были пионерами. А Журавлина пионеркой не была, она до этого училась в деревенской школе, а там в пионеры принимали только с третьего класса.

Форменное платье на Журавлине было длинное, рукава, как в наряде Пьеро, закрывали руки. Лицо какого-то кирпичного цвета, будто она давно не мылась, вот какое темное было лицо, да еще глаза — светло-серые, будто подчеркивали, что Журавлина неумытая. А на физкультуре так совсем смешно на нее смотреть было. Ноги до коленок тоже темные, бронзовые, будто она ими глину месила, и кисти рук темные, а все остальное — белое. Кокорева тут же обрадовалась, что в классе появилась такая неряха, над которой необходимо взять шефство… Что это я все пишу Журавлина да Журавлина? Тогда ее еще звали по фамилии — Петрова. Это уж потом прозвали Журавлина, когда на уроке рисования Исидор Семенович показал рисунок, где была изображена клюква, и спросил, как называется такая ягода. Петрова ответила:

— Ет-та ягодина называется журавлина…

Мы все так и покатились со смеху, только Исидор Семенович чему-то ужасно обрадовался и сказал:

— Чего смешного? Это старинное русское название клюквы. Видите, дети, как изобретателен русский народ? В одном названии ягоды названо сразу и место, где ягода растет — ведь журавли живут на болотах, — и птица, которая этой ягодой питается. Ну-ка, пофантазируйте, дети, и нарисуйте мне не обычную ягоду клюкву, а журавлину…

Ох, и понарисовали же мы! Я, помню, так вообще журавля с четырьмя ногами нарисовала, а Кокорева расплакалась и сказала, что знает, как надо рисовать клюкву, но понятия не имеет, что такое журавлина.

— Эх, вы, а еще смеетесь, — грустно сказал Исидор Семенович.

С приходом Журавлины в нашем классе стало ужасно весело, потому что все на свете она делала не так. Вот читает она, например, стихи:

…Скажи-ка, дядя, ведь ня да-ром

Москва, спаленная пожаром,

Хранцузу отдана…

— Горе ты мое, — говорит наша молодая учительница Зоя Петровна, — ну где ты видишь «ня да-ром»? Где ты видишь «хранцузу»?

— Я сызначала прочитаю… — басом гудит Журавлина.

И читает точно так же. Мы все в восторге, потому что один ее голос — уже какой-то ни на что не похожий. Такой басище! Просто удивляешься: как из тощей девчонки может выходить такой голос? На каждом уроке мы только и делали, что кричали:

— Зоя Петровна! Спросите Журавлину!

Двоек Журавлина не уважала, это было заметно сразу. На каждое замечание она отвечала таким горьким взглядом, что становилось ее ужасно жаль. Но старания ее вначале ни к чему не приводили. Мы знали, что она очень старалась, она так и заявляла учителям:

— Что я, ленюга какая, что ли? Всю ночь стишок учила, тете Мане его шесть раз прочитала, а вы мне опять двойку!

Старалась она, конечно, вовсю, но Зоя Петровна в это почему-то не верила.

— Тебя, Петрова, просто вызывать к доске невозможно, ты только и способна всех смешить.

— Дык нет же, Зоя Петровна! Я и правда старалася, ды вот только ничаво не выходит.

Журавлина не понимала, почему после этой фразы все веселятся еще больше.

Но потом все изменилось. Вот как это произошло. Мы писали сочинение на тему «Летом в деревне». Все написали про ловлю бабочек, про купанье и сбор грибов. А вот Журавлина… «Сперьва» она возила «назем» на быке Григории, потом «дерьгала» лен, потом ходила «за грибам» и «грабила» сено. Зоя Петровна прочитала вначале сочинение Кокоревой как образец хорошего стиля и художественности, а потом сочинение Журавлины как образец неграмотности.

— Так что вряд ли мы сможем принять в пионеры Петрову. Ее успеваемость оставляет желать лучшего, — сказала Зоя Петровна в заключение.

Мы все хохотали, как сумасшедшие, и не заметили, что Журавлина собрала свои книжки и направилась к выходу.

— Ты куда пошла? — спросила Зоя Петровна.

— Домой.

— Как это, домой?

— А вот так это. Нечего мне тут делать, коли вы тут все разум потеряли. Чо меня хаить? Чо я работаю, а не мяклишей летом ловлю? Чо я назем вожу, а не прохлаждаюсь? Так ить хлеб без назема с земли не пойдеть!

— Не пойдеть!!! — повторили мы, взвыв от восторга.

— Бросьте смеяться! — прикрикнула на нас Зоя Петровна, — ничего смешного не вижу. А тебя, Петрова, я не за содержание ругаю, а за грамматические ошибки. Садись на место и слушай, как я буду эти ошибки разбирать.

— Хватить только мои ошибки разбирать, с другими займитесь, а мне надоело… Уеду я от вас, ня нравитесь вы мне. Шуму у вас тут много, да и транваи ваши окаянные начисто меня оглушили. У нас в деревне ребята по пустякам не смеются, а тут только палец покажи — со смеху покатятся. Уеду я, вот что.

Уехать Журавлина не уехала, но разговаривать перестала. Мы просто не верили, что когда-то слышали ее голос (а до чего же хотелось услышать Журавлину хоть раз еще), но она упрямо молчала. А потом и вовсе не пришла в школу.

Никто в классе не знал, что Сашка Терещенко навещает Журавлину. Он был очень тихоньким и незаметным. Узналось это только тогда, когда в школу явилась тетя Журавлины.

— Ну как же так можно, ребята, — сказала она, когда мы окружили ее на переменке. — Ну как же так можно… Она такая хорошая девочка, всегда в деревне лучшей ученицей была. Два года отучилась, две почетных грамоты получила, а вы… А коли она и правда назад уедет? Да с кем я останусь? И ей там учиться трудно, в школу далеко ходить. И семья большая, пятеро детей кроме нее, а она такая — без дела сидеть не будет. Я-то надеялась, что она у меня поживет, выучится здесь, отдохнет… А она только и знай плачет, как же так? Вот Сашеньке спасибо, один он не смеется, приходит, задания носит.

Тетка Журавлины погладила Сашку по голове. Сашка не знал, куда ему деваться от смущения.

— Мы больше не будем, — за всех сказала Кокорева.

— Смотрите, дети. На вашей совести будет камень, если Катенька уедет.

* * *

Мы-то, глупые, разнежничались, представив Журавлину плачущей. Не тут-то было! Не лила Журавлина слезы, а учила грамматику и читала книги под руководством своей тетки и Сашки Терещенко. Явилась она после болезни в подкороченном платье и с новым кружевным воротничком, загар с лица ее тоже сполз помаленьку, и стала она похожа на других девочек. Мы все около нее вертелись, поскольку не хотели, чтоб она от нас уехала, но Катя все больше молчала: кроме «да» и «нет», ничего говорить не хотела, а когда на уроках отвечать приходилось, то лицо ее делалось таким серьезным и внимательным, будто она по тонкой жердочке над страшной пропастью идет и свалиться боится. Но не услышали мы больше ни одного «чаво», ни одного «ня надо».

Может, вы думаете, что Журавлина очень молчаливая? Ничего подобного. Просто она не с каждым разговорится. Есть такие люди, которые и приставать с вопросами к ней будут, а она повернется и уйдет, полслова уронит — и то спасибо. А к другим сама подходит, истории всякие начнет рассказывать, только смотри и удивляйся. Однажды мы с ней в магазине встретились, в очереди. Со мной она словечка не сказала (тогда она меня тоже не любила, потому что я над ней громче всех смеялась), а вот с какой-то бабушкой Журавлина сейчас же разговорилась.

— Бабушка! А вы ведь тоже из деревни? — спрашивает.

— Ну, — утвердительно отвечает та.

— Надо говорить не «ну», а «да», — поправляет ее Журавлина. — Если здесь неправильно говорить, то все смеяться будут. Это город, не деревня.

— Стара я, детонька, чтоб учиться…

— Учиться никогда не поздно.

Потом они стали выяснять, кто откуда родом. Выяснили, что живут совсем рядом друг от друга, и есть даже какая-то Нюрка Скачихина, которая живет в одной деревне с Журавлиной. Потом бабушка спросила, чья же будет Журавлина. Журавлина сказала, что она дочь рыжего Кости, который в позапрошлом году сам себе баян сделал. Бабушка страшно обрадовалась и стала расспрашивать про всех сестер и братьев Журавлины. Потом мы с Журавлиной (я тоже почему-то пошла с ней) проводили бабушку до дому. Журавлина несла ее авоську, и на прощание бабушка сказала, что у Журавлины «порода» хорошая.

— Давай возьмем над бабушкой шефство, а то, что ты несла ее сумку, запишем как первый пионерский поступок, — предложила я.

— Ну нет, — сказала Журавлина. — Может, и то, что по утрам умываться, будете за пионерский поступок считать.

Мне этот ответ Журавлины очень понравился, потому что было в ее словах что-то наперекор Кокоревой, которую я не любила.

— Ну и не будем бабушку в план вносить, — с радостью согласилась я.

— Да, уж не будем…

На свое прозвище Журавлина не обижалась. Она считала, что так даже лучше, потому что у нас в классе было трое Петровых.

— Не люблю, когда меня с кем-то путают, — объясняла она. — Моего отца в деревне тоже Рыжим Костей зовут, хоть он совсем не рыжий. Его дедушка был рыжий. Но если б его не звали Рыжим, а просто Костей Петровым, так все бы Кости Петровы на его имя откликались…

Кокореву Журавлина раз и навсегда нарекла Балаболкой. Иначе ее и не называла. Постепенно и все ребята стали называть ее так. Кокорева страшно обиделась, стала при всех нападать на Сашку, что он и Журавлина «жених и невеста», но Сашка как-то не обратил на это внимания. Он был из детского дома, а у них там в детском доме таких шуток не любили. Сашка вообще такой: если видит хорошего человека, то ему совсем безразлично, девчонка этот хороший человек или мальчишка. Тем более, что тетя Журавлины брала Сашку из детского дома на выходные и праздники, а Журавлина на школьных субботниках по уборке классов всегда помогала Сашке мыть парту. Сам он не мог этого сделать, чтоб не затопить нижний этаж. Кокорева этим безумно возмущалась, особенно на классных собраниях. На одном из таких собраний Журавлина ответила, что если Кокоревой так обидно, что она моет за Сашку парту, то она может вымыть парту и за Кокореву тоже. Журавлина сказала, что мыть парты — ее любимая работа.

У Журавлины вообще было много любимой работы: она любила собирать металлолом, макулатуру, штопать носки ребятам из Сашкиного детского дома, которые учились в младших классах, делать для уроков наглядные пособия, лепить из пластилина, рисовать, стирать с доски вместо дежурных, натирать в классе пол. Все это она делала тихо, так, что никому даже не было стыдно из-за того, что она работает, а другие только наблюдают. Правда, Сашка Терещенко старался ей помогать, но, кроме шума, из его помощи ничего не получалось, хотя он и очень старался.

Не стоит говорить, что в пионеры Журавлину приняли и тут же дали ей общественную нагрузку: посещать больных товарищей. Она посещала обязательно, уж такая она была принципиальная. Я думаю, что многим ребятам просто приятно было болеть, зная, что их навестит Журавлина. Я уже говорила, что у нее необыкновенный голос; услышишь, а потом кажется, что это тебе просто показалось, что таких голосов не бывает, и обязательно хочется услышать еще раз. Я, например, нарочно болела, чтоб Журавлина меня навещала. Она приходила и приносила какие-то маленькие, сморщенные сухие яблочки, которые назывались «райки» и были необыкновенно вкусные. Еще вкуснее они казались мне потому, что мама запрещала мне их есть. Мне вообще почему-то всегда больше нравилось то, что мама мне запрещала.

Журавлина некрасивая. Вернее, так мне казалось вначале. А потом я к ней привыкла и поняла, что ошибалась. Глаза у нее красивые, светлые такие глаза, как ни у кого другого. Волосы тоже светлые, выгоревшие на солнце. И еще голос… Ну, про голос я уже говорила. Не подумайте, что если уж бас, то как у мальчишки. Нет, голос у нее самый что ни на есть девчоночий, только какой-то низкий и глубокий, совсем не хриплый, а даже наоборот — мягкий.

Вот вы уже и подумали, что она мне безумно нравилась. Ничего подобного. Мы с ней абсолютно разные люди, не могла она мне понравиться. Просто что-то в ней такое было… И сама не знаю что, но я, тогда уже почти двоечница, любила с ней разговаривать. Она была не такая. И еще она мне нравилась потому, что мне не нравилась Кокорева. Вот такой уж у меня характер. Но, если уж по правде, то Журавлина тоже не сахар, это надо учитывать.

3. Как я ловила шпиона

Я не люблю делать то, что меня заставляют. Если мама пятнадцать раз скажет, чтоб я подмела пол, я его ни за что не подмету. А если она мне ничего не скажет, то я не только подмету пол, но и вымою посуду. Если мне скажут, что ученье свет, а неученье тьма, так мне сразу расхочется учиться. Такой я человек. Если Кокорева будет миллион раз говорить, что я должна прийти собирать макулатуру, то я, конечно, приду, но постараюсь сделать так, чтоб макулатуру не собирать, а поверчусь немножко для отвода глаз и скроюсь в неизвестном направлении. Они все, которые учат, никак не могут понять, что я свободная личность и мне совершенно не нужно, чтоб на меня давили.

Я творческая личность, я чего захочу, того и пожелаю. Я еще точно не знаю, каким творчеством я буду заниматься, но то, что я незаурядна, уверена. Вначале я хотела стать актрисой, но в драмкружке мне сказали, что я шепелявая и пока не исправлю дикцию — пусть больше не являюсь. Два раза я сходила к логопеду, но логопед тоже начал на меня давить. И я решила не становиться актрисой. Чего проще — быть журналисткой. Всюду ты свой человек, двадцать камер на боку, романтика будней, трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете. Перо у меня острое, язык тоже.

А Кокорева требует, чтоб я собирала макулатуру! Я, конечно, явилась. Поскандалила из-за мешка, якобы мне дали рваный. Мешок был самый нормальный и целый, но мне его заменили. Правда, заменили на драный, но разве в этом счастье? Главное, что время шло! Пока я торговалась из-за мешка, все ребята уже разошлись, и я осталась в полном и прекрасном одиночестве. Ну что ж, в этом тоже есть что-то: можно проверить свою находчивость и предприимчивость. Ведь журналист должен проходить там, где никто не проходит, и доставать все что нужно там, где никто ничего не достанет! Вот тебе, Рита Самухина, и первая производственная практика!

С самыми хорошими намерениями я отправилась за макулатурой. Путь мой лежал около Таврического дворца. Перед Таврическим дворцом, в скверике, растут лиственницы. Я давно мечтала собрать сучья лиственницы, чтобы украсить свой письменный стол. Раз уж я все равно была одна, то кто мешал мне зайти и посмотреть, не валяются ли там эти сучья.

И тогда я увидела его. Я сразу поняла, что это за птица. Во-первых, у него был поднят воротник пальто, во-вторых, у него в руке была трость. Вы скажете, это чепуха? Нет, не чепуха! Если б у вас самих хватило смелости подойти к человеку с поднятым воротником пальто, да еще рассмотреть на тросточке надпись, вы бы поняли, на что я пошла.

Он посмотрел так, как будто меня тут вовсе и нет. Знаем мы эти штучки. На тросточке его было написано: «Коля». И кого это он обманывает? Коля! Да это же совершенно точно означало что-то другое! Это был пароль. Иначе зачем ходить у государственного заведения и смотреть на людей так, будто их вовсе и нет? Так делают только шпионы, чтоб не вызвать подозрений. Я тоже решила не вызывать у него подозрений. Ходил он как-то странно: идет-идет, а потом вдруг возьмет и подпрыгнет. Очевидно, у него в ботинке был фотоаппарат, и когда он прыгал, отталкиваясь от земли с удвоенной силой, фотоаппарат срабатывал.

Я гуляла по скверику с таким видом, будто что-то здесь потеряла, но он продолжал делать вид, что меня не замечает. Он только время от времени снимал кепку и вытирал лоб огромным клетчатым платком. Хм! Ему, видите ли, жарко в такую холодину! Это ж надо выдумать! Чему их только учат в ихней шпионской школе? Моя мечта стать журналисткой сильно потускнела, я решила стать контрразведчицей. Несколько раз мой шпион устремлялся из скверика, но потом возвращался назад и продолжал гулять по лужам. Что мне было делать? Оставить его тут и бежать в милицию? А если он что-нибудь заподозрит, пока я бегаю, и успеет скрыться?

Как жалела я, что оказалась одна. Да и оружия у меня не было. К тому же шпионов не принято убивать, они еще могут дать сведения для контрразведки. И вдруг — что вы думаете! — шпион подзывает меня к себе и говорит:

— Девочка! Ты не торопишься?

Я тут же поняла, что он заметил слежку.

— Нет, я жду друзей, но пришла на полчаса раньше. У нас дома часы спешат.

Я просто похолодела, представив, что он мне не поверит.

— Я тебе дам конфетку, — сказал шпион, — если ты сходишь по одному адресу, это совсем рядом.

Я поняла, что он хочет от меня избавиться.

— Но я должна дождаться…

— Ты же сказала, что пришла раньше, вот за это время и сходи…

Враг был коварен. Я мучительно соображала, но потом вспомнила, что шпионы очень плохо разбираются в психологии наших детей. Конечно же, он и не думал меня бояться. Ему бы и в голову не пришло, он не наш человек. Может, он хотел меня отправить на явочную квартиру!

Я много знаю про шпионов, мне даже дворник тетя Фатима рассказывала, как она в войну шпионов ловила. Ну, не про многих она, конечно, рассказывала, а только про одного, которого сама обезвредила. Она его по кепке узнала: не наша на том шпионе кепка была, вот она и догадалась. Правда, тетя Фатима с тех пор ко всякому, кто в странной кепке ходит, приглядывается. Она на заводе перед пенсией стрелком в охране работала, там тоже одного иностранца схватила. Хотел без пропуска на завод пройти, за деньги. Правда, инженер из двенадцатой квартиры потом сказал, что просто этот иностранец проходную завода со станцией метро перепутал. Вошел в проходную, увидел турникеты и женщин в форме и пять копеек давал, как положено. Но тетя Фатима все равно была уверена, что это просто хитрый шпион. И вот теперь пришла моя очередь показать свою бдительность.

— Хорошо, дяденька, я схожу…

Он стал писать записку. Свернул ее. Назвал адрес.

— Отнесешь эту записку, но только прямо в руки. Если ее не окажется дома… — Он скрипнул зубами, по чему я догадалась, что ту, которой может не оказаться дома, ожидает очень страшная участь.

Записку я прочитала сразу же, как только отошла от него на почтительное расстояние. Вот ее текст:

«Микки! Мне не нравится твое поведение. Учти, я человек самолюбивый и за себя смогу рассчитаться. И тогда кое-кому не поздоровится. К».

Итак, записка только подтвердила все мои подозрения. Значит, это была связная, и агент К с ней хочет за что-то разделаться. О, как мечтала я встретить милиционера или хотя бы дворника, который может посвистеть в свисток. Но вместо этого мне встретилась Верка Бучкина, которая волокла на спине мешок с макулатурой. Ну что бы встретить кого другого, только не Верку! Эта Верка самая отчаянная трусиха во всем нашем классе. Она боится не только мальчишек, учителей и двоек, но и болезней. В первом классе достаточно было сказать ей, что она умрет (а кто из нас не умрет?!), как она начинала плакать. А теперь Верка вечно что-нибудь перевязывает — то щеку, то палец, то ногу, то руку. Зимой, когда все ходят в сапогах, ноги Верка не перевязывает, потому что из-за сапог все равно не видно, перевязана у нее нога или нет. Зимой она перевязывает руку или глаз (дескать, ячмень вскочил). Так как же я могла посвятить трусливую Верку в мои планы! Но она могла послужить мне связным.

— Все собирают бумагу, а ты, Самухина, как всегда, гуляешь! — начала Верка преувеличенно больным голосом.

— У меня особое поручение! — сказала я. — Даю тебе пять с половиной минут, чтоб ты дошла до школы и привела ко мне в приказном порядке кого-нибудь из нормальных людей… Живо! Желательно мужчин! Еще лучше, если б Бурляева. Он сильный.

— Мне не успеть, я слабая, — сказала Верка. — А тут еще мешок тащи…

— Мешок оставишь.

— Да, а если из пятого «а» стащат? — заныла Верка.

— Дело государственной важности, — сказала я так, что Верка испуганно заморгала.

Но никуда бежать ей не пришлось, потому что судьба послала мне не кого иного, а громадную силу в образе самого Бурляева. Не иначе, как телепатия.

— Бурляев! Какое счастье!

Бурляев мой злейший враг, это еще со времен стенгазеты, но в данном случае он был самый что ни на есть нужный для меня человек. Я молча протянула ему записку. Он читал полчаса (он вообще плохо читает).

— Понял?

— Дура ты, — сказал Бурляев и взвалил на плечи свой мешок.

— Неужели ты не понял, что это записка агента К к своей связной?

— С ума сошла! — сказал Бурляев.

Тут уж я не выдержала и сказала Бурляеву все, что я думаю о нем самом и о его умственных способностях, не забыв упомянуть, что хоть верблюд большой и горбатый, но голова у него маленькая и он ни на что, кроме плевания, не способен. Это на Бурляева тоже не подействовало. Пришлось льстить.

— Витечка, пойми, на кого же мне рассчитывать, как не на тебя! Ну кто у нас еще такой сильный, смелый и решительный! Ну кто из нас так дерется!

Бурляев растаял. Я победила. Быстренько я набросала ему план действий. Он должен был пойти в сквер и следить за агентом К. Верка Бучкина вызвалась сопровождать меня к неизвестной агентке. От такой трусихи я этого не ожидала и поклялась впредь защищать Бучкину от обвинений в трусости. Мешки с макулатурой мы прислонили к дому и разошлись по заданиям.

Милиционер повстречался нам почти у самого дома связной. Верка бросилась к нему, даже не согласовав этого вопроса со мной, своим идейным руководителем.

— Дяденька, там шпион! — проорала Верка на всю улицу. — Он встречается со своей связной, от которой получает получки. Вернее, получки он дожидается, а она не хочет ему платить за его шпионство.

Милиционер вытаращил глаза.

— Я подтверждаю все документально, — сказала я, выступив вперед, и рассказала ему все сначала. Милиционер спросил адрес связной, а когда его узнал, то хохотал, как сумасшедший.

— Так это ж Людмила Табачникова! — закричал он. — А дожидается ее Коля Сергеев. Идите, девочки, занимайтесь своими делами и не мешайте людям жить, а то я вас арестую.

Бучкина подпрыгнула, как заяц, на одном месте, а потом дала такого деру, что я не уследила даже направления, в котором она скрылась. А я? Я должна была снять с поста бедного Бурляева, который, наверное, натерпелся страху.

Кончилась эта история тем, что мешки с макулатурой пропали. Может быть, это сделал пятый «а», а может быть, и пятый «б» или пятый «в». Объединившиеся Бучкина с Бурляевым пошли доносить на меня всему классу, а я отправилась домой с твердым намерением умереть или хотя бы заболеть.

Но я почему-то не умерла. И не заболела. Не заболела даже после того, как наелась меду с малиновым вареньем (отвратительная смесь) и после этого босиком погуляла по Неве. Не заболела! Тогда я натерла висок и коленки наждачной бумагой и присыпала раны толченым синим карандашом. Получилось очень впечатляюще. Мама, придя с работы, чуть не умерла со страху. На все ее вопросы я отвечала очень уклончиво, потому что не могла же я рассказать маме про шпиона и про свой жгучий позор. Потом я так стонала и охала, что мама чуть не вызвала врача. Врача-то мне как раз и не было нужно, поэтому пришлось стонать потише, ровно настолько, чтоб врача не вызвали, но и в школу ходить не разрешили.

При всем при этом я не учла одной мелочи (ох, эти мелочи, они губили лучшие умы человечества), а именно: что Журавлина, хоть и стала старостой класса, больных посещала усердно, как и раньше. Явилась она и ко мне, и когда я стала рассказывать ей историю про шпиона, она только улыбнулась.

— Брось ты, Самухина! Тебе просто не хотелось собирать макулатуру, — сказала она.

Люблю я Журавлину или не люблю, но только если и не люблю, то потому, что она всегда права. Я верила в то, что «Коля» шпион, всего минут пять, когда пыталась доказать это Бурляеву и Бучкиной, а когда что-то доказываешь другим, то и сам начинаешь немножко верить. Это называется правдой художественного вымысла. Вы спросите, почему же я весь рассказ написала так, будто и вправду верила в шпиона? Так ведь это чтобы вам было интересно читать.

С тех пор я очень люблю собирать макулатуру, хотя… Ну, а вам разве не хочется встретить когда-нибудь настоящего шпиона и обезвредить его? И еще: я всегда и всем говорю, что Бурляев не только сильный, но и смелый, а когда называют трусихой Бучкину, я загадочно улыбаюсь: «Знали бы вы, какая она смелая в трудной обстановке! С ней можно пойти в разведку!»

Бучкина краснеет от радости. Кстати, она перестала бинтовать всякие свои части тела, а если и делает это, то только в крайних случаях: например, бинтует ногу, если случайно забывает дома физкультурные тапочки.

4. Увеличительное стекло

Я не люблю Новожилова. С одной стороны, мне и положено его не любить, поскольку он человек правильный, а я не правильная и не образцовая. Новожилов принципиальный. Журавлина тоже принципиальная, но у них с Новожиловым очень разная принципиальность. Журавлина принципиальная молчаливо. Она, например, никому не рассказала истинного положения вещей с моим шпионом. Она сказала все, что думает, только мне, и больше ни одному человеку в классе. Ей вряд ли понравилось бы обсуждение моего поведения на собрании, а если бы такое собрание даже состоялось, то она бы промолчала. И совсем не потому, что боится сказать человеку правду в глаза, а потому, что не любит делать этого при людях. Новожилов наоборот: он все выносит на общественное обсуждение. Кто-то кого-то случайно толкнул, и пострадавший поставил из-за этого в тетради кляксу, а Новожилов видит в этом уже преступление против общественности и порядка. Даже Кокорева лучше Новожилова, потому что она глупее и не умеет найти доказательств преступления якобы виновного. Новожилов умеет говорить так гладко, что и я, самая эрудированная, не всегда знаю, как ему возразить. Есть уж такие люди: понимаешь, что они неправы, но не можешь с ними спорить. Сидишь, хлопаешь глазами и выглядишь полным дураком. У них всегда рассеянный взгляд, смотрят они вроде как и на всех сразу, а на самом деле ни на кого вообще не смотрят. Под мышкой у них обязательно какой-нибудь рулон или сверток, речь отрывистая, и потому кажется иногда, что они вообще говорят бессмыслицу. Если все ребята веселятся, то такие люди только снисходительно улыбаются. Если все ребята злятся, то они сочувственно наблюдают. Они всегда правы.

Почему я так обстоятельно рассказываю про Новожилова? Да потому, что в этой истории он сыграет довольно противную роль, хотя на чей-нибудь взгляд он будет, как всегда, прав.

* * *

Есть у нас в классе такой смешной мальчишка Юрка Бабаскин. Он из того же детского дома, что и Сашка Терещенко. Они с Сашкой не то чтобы дружат, но общаются. Юрка Бабаскин вообще человек замкнутый. Вернее, не замкнутый даже, он с каждым готов разговаривать. Но весь ужас в том, что разговаривать он может только про всяких жучков, паучков и лягушек. Он просто помешан на животных. Ладно, если бы на собаках там или кошках. Нет, его интересуют мухи, тараканы, амебы-туфельки и водяные блохи. Он притаскивает в класс разных гусениц, а потом еще и спрашивает у людей: «Ну, разве это не прелесть?» Еще в третьем классе из-за такой «прелести» Зоя Петровна десять минут простояла на одной ноге на учительском стуле. Правда, большие животные Юрку тоже уважают. Но вот почему это на меня, например, не падают птенцы из гнезда? Почему ко мне на улице не пристают собаки и кошки? А Юрка весь в кошках и собаках, в воробьях и воронах. И даже ужи у него водятся. Поэтому дружить с Юркой очень трудно. С ним договоришься пойти в кино, а он встретит какого-нибудь зверя — и забудет прийти.

Однажды он явился в школу без портфеля. Сказал, что из детдома вышел с портфелем, но по дороге портфель куда-то исчез. А на третьем уроке в класс явился милиционер и спросил Юрия Бабаскина. Оказывается, Юркин портфель выловили в Неве, и милиция уже хотела искать там же тело бедного мальчика. Как портфель мог оказаться в Неве, никто не знал. Сам Юрка тоже не мог вразумительно ответить на этот вопрос.

Понятно, что учитель ботаники Серафим Никандрович не чает в Юрке души. Новожилов даже как-то подбивал весь класс пожаловаться на Серафима Никандровича директору, потому что тот якобы все свое внимание уделяет «любимчикам», но Сашка Терещенко очень здорово осадил Новожилова. Он не кричал и не злился, а просто спросил у Новожилова, что тот знает про пурпурных ласточек, почему рыба хранит своих мальков во рту, где находятся уши у гусеницы и как пчела находит дорогу к своему улью. Ничего этого Новожилов, конечно, не знал. Я-то знаю, но это все от Бабаскина. С ним вообще иногда очень приятно поговорить. Сашка тоже знает это от Бабаскина. А Новожилов с Бабаскиным не дружит и иначе, чем «гусеница», его не называет, потому что его, кроме жучков-паучков, ничто не интересует. Да и вид у Бабаскина не ахти какой умный. Глаза круглые, губы толстые, и рот тоже круглый. Его называют «Яичница». Глупое, конечно, прозвище, но, если уж правду, то Бабаскину оно подходит.

История с лупой произошла на ботанике. Не помню, что уж там мы рассматривали: то ли семядоли, то ли семяпочки. Я в этом с трудом разбираюсь. Да я и вообще смотрела в эту лупу не на семядоли или семяпочки, а на всех ребят по очереди. Вначале я рассмотрела в лупу глаза Бучкиной, потом ногти Бурляева, потом собственный волос. Это было гораздо интереснее, чем всякие непонятные вещи. Лупу выдали каждому, а чтоб не забыть, сколько потом надо собрать обратно, Серафим Никандрович записал мелом на краешке доски их количество. Он всегда так делал. Пока мы с этими лупами развлекались, Серафим Никандрович пытался что-то говорить, но он очень старенький, слышно его было плохо, и кончилось, как всегда, тем, что он стал обращаться только к Юрке Бабаскину, который на ботанике всегда садился на первую парту. Что-то они там такое рассмотрели и горячо делились своими соображениями. Но это кончилось тем, что Бурляеву удалось поймать луч солнца, и он начал прожигать парту, желая написать на ней свою незабвенную фамилию, чтобы все потомки знали, что когда-то в этой школе учился дубина Бурляев. Серафим Никандрович бросился к Бурляеву, а Бабаскин продолжал свою научную деятельность в одиночестве.

Прозвенел звонок, и Серафим Никандрович сказал, чтобы собрали лупы. Тут вдруг выяснилось, что одной не хватает. Серафим Никандрович очень смутился и сказал, что, наверное, он просто ошибся и выдал меньше, чем записал.

— Идите, ребятки, — сказал он. — Я просто ошибся. А если и не ошибся, то лупа где-нибудь найдется. Я еще никогда не был знаком с млекопитающими, которые едят лупы.

— Нет, вы не ошиблись, — сказал громко Новожилов. — Пересчитайте всех нас, и получится как раз столько, сколько вы записали.

Мне было совсем непонятно, почему это Новожилов вздумал заступаться за Серафима Никандровича и заботиться о сохранности его имущества.

— Ну так найдется, — повторил Серафим Никандрович.

— А я предлагаю всех обыскать, — сказал Новожилов.

Мне, например, совсем не хотелось, чтоб меня обыскивали. Если меня обыскивать, то в моих карманах такое можно отыскать… Хотя ничего особенного, просто письмо, которое, конечно же, никто не стал бы читать, но… Просто мне тогда нравился Саша Терещенко, и одно время он совсем не обращал на меня внимания. Тогда я написала ему письмо, которое начиналось так: «Здравствуй, Саша Терещенко…» Если б это письмо попалось в руки Новожилова, то он непременно сунул бы в него нос, потому что он вообще считает себя вправе совать нос всюду.

— Я не позволю себя обыскивать, — сказала я.

— На воре и шапка горит, — сказал Новожилов. — Эта Самухина вообще не вызывает моего доверия.

— А моего доверия вызывает, — сказала Журавлина.

— Попробуй только обыщи, — сказал Бурляев.

— Смотри-ка, Новожилов, вот и второй вор нашелся, — засмеялся Саша Терещенко. — Лупа пропала одна, а воров уже двое. Даже трое, потому что я тоже не позволю себя обыскивать.

— И я не позволю, — сказала Журавлина.

— И я!

— И я!

— И я!

Шумели уже все ребята, а потом полезли под парты, чтобы найти эту несчастную лупу.

— Да что вы, ребята, никто не будет вас обыскивать! Я этого не позволю! — Серафим Никандрович был взволнован прямо-таки до слез.

— Вор должен быть изобличен, — не унимался Новожилов. — Пока лупа не будет найдена, никто из класса не выйдет.

У меня неприятно заболел живот, как будто это я стащила лупу.

— Если вы, Серафим Никандрович, будете тратить свою зарплату на всяких воров…

Серафим Никандрович покраснел и впервые за все время, что я его знаю, закричал:

— Молодой человек, не зарывайтесь! И не считайте мою зарплату! И вообще пусть все идут на перемену, мне нужно проветрить кабинет.

Но если вы думаете, что Новожилов успокоился, то жестоко ошибаетесь.

— Вы не знаете людей, — сказал Новожилов, — из-за вашей доброты вам сядут на голову. Оставлять без внимания кражу…

— Моя голова сгодится еще на что-нибудь, кроме участи удобного кресла! — крикнул Серафим Никандрович.

— Вы плохо знаете наш класс, — невозмутимо продолжал Новожилов. — Еще в первом классе Бурляев стащил у Начинкина рогатку, а в прошлой четверти Самухина стащила у Терещенко фотографию. Но мы равнодушно прошли мимо этих фактов.

Сашка Терещенко покраснел, а уж если говорить про меня…

— Я сам подарил Самухиной фотографию, — сказал вдруг Сашка.

Он соврал. Никакой фотографии он мне не дарил.

— А теперь Терещенко еще и лжет!

— Да ну, ребята, — проверещала Кокорева, — вывернем все карманы, да и пойдем на перемену!

Ох, уж эти мне чистюли! Им ничего не стоит вывернуть свои скучные карманы с накрахмаленным носовым платочком! Ну что у нее еще может быть в кармане!

Но все молчали. Тяжело и как-то звонко молчали. И вдруг раздался радостный вопль:

— Серафим Никандрович! Я все понял! Идите скорей! Посмотрите!

Это кричал Юрка Бабаскин. Он сидел, низко нагнувшись над партой, и рассматривал что-то в лупу.

Все то время, что мы шумели, он себе спокойненько держал лупу в руках, сидя перед самым носом Серафима Никандровича!

— Ну, Яичница, ну, гусеница… — начал Новожилов.

И тогда Журавлина поднялась со своего места, спокойно прошла к парте Новожилова и ударила его по лицу. Новожилов опешил, потом посмотрел на учителя.

— Вы видели? Она меня ударила…

— Вижу, — холодно сказал Серафим Никандрович, потом обратился к Журавлине: — Вашу фамилию я знаю, а имя?

— Екатерина, — буркнула Журавлина.

— Екатерине Петровой я ставлю пять за активность на уроке…

Стоит ли рассказывать, как Новожилов искал «справедливости», но, к счастью, своей справедливости не нашел. Его понятия о справедливости разошлись с понятиями Серафима Никандровича и всего нашего класса, включая даже Кокореву.

А еще после этого урока подошел ко мне Сашка Терещенко и сказал:

— Слушай, Самухина…

Кто бы знал, как я испугалась! Я ждала мести за украденную фотографию. И как это получилось, что Новожилов узнал про нее? Ведь я никому не рассказывала. Ну, разве что Верке Бучкиной, Лейле Гусейновой и Наташке Скворцовой, а больше никому.

— Что? — ответила я.

— Подари мне свою фотографию, Рита… — сказал Сашка.

Вот и вся маленькая история про лупу. Почему я так запомнила ее — не знаю. Но чего вы от меня хотите. Я всегда помню не то, что надо.

5. Народный артист

А однажды у нас в классе артист появился. Настоящий. С экспедицией приехал в кино сниматься. Если честно говорить, то даже мне он понравился. Такой весь красивенький, аккуратненький, чистенький… Я, конечно, таких не очень-то люблю, но артист! Это ведь не шуточки — учиться в пятом классе и уже быть артистом. А девчонки наши — те вообще с ума посходили. Но Никитин (такая у артиста была фамилия) не соизволил обратить на них внимания. У него вообще был какой-то рассеянный взгляд, как у Новожилова, — сквозь тебя, будто пешка ты полная и пустое место.

Журавлина тогда уже ходила ко мне, помогала по учебе. Но я очень удивилась, когда ко мне пришли однажды Кокорева с Бучкиной. Они сказали, что не знают, как решать задачу. Это Кокорева-то не знает! Я тогда очень удивилась, но промолчала.

Занимались мы с Журавлиной обычно не за письменным столом, а за обеденным, потому что за письменным места на двоих было мало. Но Кокорева с Бучкиной уселись за письменный. Мы с Журавлиной позвали их к себе, но они не прореагировали. Так-то их интересовала задача! Да и за письменным столом они не думали ничего делать, а только глазели в окошко. Интересно, что там можно было высмотреть? Я хотела было задать этот вопрос, но меня опередила Журавлина:

— Что, у вас там за окном медом намазано? — спросила она.

— Хитрая ты, Журавлина! — вдруг взорвалась Кокорева. — Как будто мы не знаем, почему ты с Самухиной занимаешься.

— Почему? — изумилась Журавлина.

— Уж не скажешь ли ты, что за просто так с двоечницей дружишь?

— С кем хочу, с тем и дружу, — сказала Журавлина.

Я была ей очень благодарна, потому что не ожидала, что она ответит именно так. Я думала, она скажет, что вовсе со мной и не дружит и дружить не собирается.

— Зачем это вы явились, интересно знать, — сказала я, — да еще оскорбляете меня в моем собственном доме!

Вдруг Кокорева как закричит:

— Вот он! Вот он! Ура!

Мы все выглянули в окошко и увидели… Никитина! Он катался на велосипеде по нашему двору.

— Что он тут делает? — спросила я.

— Он тут временно живет! — торжествующе сообщила Кокорева.

— А откуда вы знаете?

— Знайка сказала!

Знайка — это у нас такая девчонка есть, которая все знает.

Мы с Журавлиной скромно подождали, когда они слезут с подоконника. Потом Журавлина сделала серьезное лицо и сказала строгим голосом:

— Или мы глазеем в окошко, или занимаемся. Ты, Рита, должна решить, раз уж ты хозяйка.

— Занимаемся! — сказала я, и мы с Журавлиной пошли заниматься на кухню. Хорошенькое дело!

С того дня мы с Журавлиной просто не знали, как от них отделаться. Журавлина предложила заниматься у нее, но у них очень маленькая комната и нет такой огромной тахты, как у нас. А мы с Журавлиной привыкли в перерыве между занятиями кувыркаться на тахте. Она вообще очень здорово кувыркается и на голове стоит. А иногда в перерывах мы танцуем. У нас здорово получается. И лишаться всего этого удовольствия из-за какой-то Кокоревой не имело смысла.

А Никитин ездил себе на велосипеде почти что каждый день, и не было ему дела ни до каких окон.

…Когда в ходе школьного соревнования подошла очередь смотру самодеятельности, мы за свой класс волновались меньше всего. Что там ни говори, а если даже не считать того, что Сашка Терещенко великолепно читает стихи, мы с Журавлиной танцуем чешскую польку, Бабаскин, хоть с уговорами, но поет, а Шлимак играет на флейте, то у нас все-таки был еще и настоящий артист. Ни в одном классе больше не было настоящих артистов. Мы и выпустили Никитина первым, чтоб сразу поколебать боевой дух соперников.

Никитин с пятого на десятое прочитал «Ворону и Лисицу», потом начал читать «Дама сдавала в багаж», но и этого он не помнил, пришлось подсказывать. Но зато потом он начал рассказывать про трудности киносъемок. В комиссии смотра все старшие ребята и учителя переглядывались и неприятно улыбались. Бучкина сказала, что это они от зависти. Но лично мне показалось, что завидовать абсолютно нечему.

А когда выступал Сашка Терещенко, все абсолютно перехохотались и не отпускали его со сцены минут двадцать. Сашка много стихов знает, а если даже кончается то, что он знает, то он начинает сочинять сам. Сразу даже не разберешь. Я, по крайней мере, слушать его могу сколько угодно. Кокорева подошла ко мне после смотра и ехидно так говорит:

— И что это у тебя, Самухина, за вкус такой? Настоящие артисты тебе не нравятся, а на Терещенко так глазеешь, будто съесть его готова?

Мы, конечно, победили, но вот чьими стараниями — в этом вопросе были разногласия. Одни утверждали, что только благодаря Никитину, другие — благодаря всем остальным. Журавлина вообще ничего не сказала, и ее мнение осталось для меня тайной. Сашка Терещенко так поздравлял и тискал Никитина, будто считал именно его виновником триумфа. Хотя Сашка, наверное, искренне. Потому-то он мне и нравится, что он искренний. Я-то сама не такая, я всегда себе на уме, но именно поэтому мне хочется Сашку защищать, чтоб не говорил он слишком много добрых слов всяким Никитиным, которые в глаза людям смотреть не умеют и вечно носят на своем лице недовольное выражение.

Следующим пунктом соревнования был сбор металлолома. Я теперь на всякие сборы утиля хожу, не обращая внимания на попутно встречающихся шпионов. А тут ведь еще честь класса. Все самые последние двоечники и ротозеи явились. Даже Кокорева не сбежала, сдав положенные десять килограммов (она обычно такие вещи не любит, она только командовать умеет). Я-то знала, что она явилась в надежде встретить Никитина, но Никитин не пришел. Сказал, что у него киносъемки, и не пришел. Но наш пятый «г» не был бы пятым «г», если б и тут не показал себя образцово. Говорят, что лучшие силы всегда попадают в «а» или, в крайнем случае, в «б». Но я к таким заявлениям отношусь скептически. Мы, а не они, победили в самодеятельности, хоть у них там и играют все подряд на рояле. Прямо оглушили они нас своими пассажами. Им ли металлолом собирать? Конечно, в смысле успеваемости они нас обгонят, там на душу каждого ученика приходится полтора отличника. У нас отличников мало: Кокорева, Новожилов, Журавлина и Шлимак. Шлимак играет на флейте. Плюет, плюет в эту самую флейту, а получается музыка. Но Шлимак — человек, хоть и отличник. Он, например, специально для меня булочки по двенадцать копеек из дому таскает, потому что я один раз была голодная и у него попросила. Но я ем эти булочки теперь постоянно — не обижать же человека? И утиль Шлимак тоже честно собирает. А еще он играет в шахматы. А Никитин своим появлением у нас только поднял процент успеваемости на несколько сантиметров (или метров? или килограммов?). И за это спасибо.

Чего уж обижаться, что он не смог прийти на сбор металлолома? В конце концов, Никитин чужой нам человек, из другого города, вот отснимется и уедет.

Собирали мы утиль до полдевятого вечера. Так долго, что даже Журавлина, наверное, вряд ли успела сделать уроки. Но только вот очень мне один факт не понравился: Никитин в это время во дворе на велосипеде катался. Правда, может быть, он потому катался, что поздно со съемок пришел и идти в школу не имело смысла? Но нет, это не так. Когда у него съемки, он вообще во двор не выходит. Значит, не было никаких съемок. И мне стало стыдно за него, будто это не он, а я обманула весь класс. Я подумала о том, что завтра обязательно будет много двоек, потому что вряд ли кто сумеет выучить уроки, что даже Журавлина может получить двойку, даже Шлимак… А что уж говорить про меня, для которой двойки — дело привычное? И тут я крепко разозлилась сама на себя, тайком выпила, чтобы не заснуть, на кухне чашку крепкого кофе, который мне запрещали пить, и села учить уроки. Не знаю, думала я о чести класса или о своей собственной чести. Не хотелось мне получать двоек. Именно потому не хотелось, что все от меня этого ждали. Подумаешь, у какой-то там Самухиной лишняя двойка! Я люблю наоборот: вы ждете этого? Так вот же, не будет этого.

На всех уроках я так выскакивала и вылезала из собственного передника, что и учителя, и ребята просто сгорали от любопытства. Отвечать я старалась очень обстоятельно, чтоб занять как можно больше времени и чтоб на других этого времени осталось поменьше. Вы не думайте, в учебе я тоже не такая тупица, как все думают. Просто я почему-то люблю знать то, чего не написано в учебнике. Вычитаю в какой-нибудь книжке разные факты и говорю все подряд.

Но старалась я напрасно: не я одна оказалась такой героиней. И Шлимак, и Журавлина тоже пришли во всеоружии. Я даже подумала, что они настоящие герои, ведь они каждый день делали уроки, скромненько так, не из геройства, а просто потому, что считали это своим долгом.

Никитина тоже вызвали, он тоже отвечал хорошо, что и подкрепило мои сомнения по поводу его вчерашних съемок: не мог он выучить уроки, если съемки и вправду были. Не мог — и все тут! Ведь он еще и на велосипеде катался.

На четвертом уроке сообщили, что итоги соревнования подведены и что наш класс имеет надежду…

Следующий день начался с торжественной линейки. На линейке старшая пионервожатая отметила успехи, сделанные пятым «г» классом, боевой дух пятого «г» класса, заметное повышение успеваемости и любви к труду в пятом «г» классе.

Мы стояли и сияли. Цвели, как ландыши весенние. Потом надо было получать вымпел, и вдруг обнаружилось, что председателя совета отряда Новожилова нет. Представляете, впервые в жизни проспал человек, да еще в такой торжественный день. Мы с Терещенко стали толкать Журавлину, в конце концов, она староста. Но Журавлина уперлась, никакими силами не сдвинешь ее с места. И тогда наша находчивая Кокорева выпихнула вперед Никитина.

— В конце концов, мы ему кое-чем обязаны, пускай он… — прошипела она. Кокорева убедит кого угодно. Вернее, даже не убедит, а переспорит, настоит на своем.

И Никитин пошел получать вымпел. Шел он так, будто для него это дело привычное — ну прямо всю жизнь человек получает вымпелы — внешность позволяет. Он принял вымпел, заработанный нашим трудовым потом, а кто-то ласково пошутил:

— Вот наш почетный гость, наш актер получает трудовой вымпел…

Никитин вернулся на свое место, но многие почему-то опустили глаза. Сказать по правде, и моя радость наполовину улетучилась.

И тогда вдруг Журавлина вырвала вымпел из рук Никитина и бросилась к старшей вожатой:

— Возьмите обратно и вручите снова! Он не имеет права! Он не имеет права!

Потом она обратилась к директору:

— Какой он артист! Он не артист вовсе! Это Саша Терещенко артист! Потому что он народный артист! Он лучше всех выступал, лучше всех утиль собирал! Он добрый, он всегда со всеми! Он народный артист! Вручите снова! Вручите Сашке!

Никто не смеялся. Все молчали.

— Что ты, Журавлина, — почти прошептал Сашка. — Он же настоящий, а я так… Не надо!

— Вручите Сашке! — закричала я, и меня, к счастью, поддержали.

— Вру-чи-те Саш-ке! — кричал почти весь наш класс.

И Сашка, низко нагнув голову, красный, направился к вожатой. Точно так же он вернулся.

На лицо Никитина смотреть было страшно. Впервые оно не было самодовольным и спокойным. Казалось, сейчас он убежит, но потом он как-то жалко скривился, это, наверное, должно было выражать презрение к нам, но никакого презрения не получилось.

После линейки все молчали. Первой же не выдержала Кокорева:

— Ну знаешь ли, Журавлина, всему есть предел.

— Да, всему есть предел, — печально подтвердила Журавлина, — всему есть предел.

На лице Никитина, почерневшем и злом, мелькнула брезгливая гримаса.

— Молчи, балаболка! — рявкнул он на Кокореву, потом посмотрел на Журавлину:

— Девочка, прости меня! Я дурак! Прости меня, девочка! — И Никитин заплакал.

— Не надо, — попросил Сашка Терещенко, — ты не плачь… С кем не бывает. Ты просто нас не знаешь, ты к нам не привык, ты не стал нашим!

— Я хочу стать вашим! Я ничей! Мне надоело быть ничьим! — Он снова обернулся к Журавлине. — Прости меня, девочка!

А на переменке плакала Журавлина. Там, на лестнице, на чердаке, где стояли сломанные парты и старые швабры. Это я нашла ее там, будто чувствовала, где ее надо искать.

— Что же ты плачешь, Журавлина?

Я спросила просто так, совсем не ожидая ответа. Но она ответила:

— Нравится он мне, нравится! Что мне делать?

— Кто, Сашка?

— Никитин, Никитин, Никитин!!!

Вот тут уж я опешила.

— Да почему же? Да как же так можно? Ведь он…

— Вот и можно! Я никогда не видела таких!

Теперь заревела я:

— Но он же злой! Он же всех презирает! И никаким артистом он не станет. Люби лучше Сашку Терещенко! Сашка же человек!

— Да я и люблю Сашку, но только не так. Сашка похож на моего братишку. Он самый хороший, но только все не так…

Все остальные уроки Никитин смотрел на Журавлину, а я думала только об одном: чтоб он не увидел, что она плакала. Много чести. «Девочка»! Он, видите ли, не удосужился даже запомнить ее фамилии!

А весна стояла совсем невероятная. Наш класс впал в летаргический сон: засыпали прямо на уроках — такой чистый был воздух, так оглушительно и снотворно чирикали воробьи.

Между нами с Журавлиной что-то произошло. Не могу сказать, что мы особенно откровенничали (я-то откровенничала, но она не очень), но что-то в наших отношениях изменилось. Мы как-то странно улыбались друг другу, почти смущенно и в то же время ласково. Заниматься вместе не было никакой необходимости, потому что я уже совсем выправилась, но мы занимались вместе. Даже мама привыкла к Журавлине и вечно оставляла ее у нас обедать, хотя Журавлина и стеснялась.

Про Никитина мы больше не говорили, а гулять ходили на школьный двор, чтоб не встречаться с ним. Но потом он тоже стал гулять на школьном дворе, все вертелся вокруг нас, выделывал всякие кренделя.

Скоро Кокорева с Бучкиной пронюхали про то, где Никитин бывает. Потрясающие все-таки способности у людей: их презирают, на них не смотрят, а они все равно лезут к человеку, да еще бегают вслед за велосипедом и канючат:

— Никитин! Дай покататься!

Никитин их упорно не видит, но теперь меня это не раздражает, потому что Журавлину, например, он видит. Да и на меня смотрит по-человечески. Но мы у него велосипеда не просим. Мы на него не смотрим. Почему не смотрит Журавлина, я знаю, а я не смотрю на него за компанию. А эти бегают следом, как собачонки, просто противно.

Он однажды не выдержал, подошел к Журавлине и сказал:

— Катя! Хочешь покататься?

— Нет! — Она гордо вскинула голову и побежала прочь со школьного двора.

Я бросилась за ней следом, хотя и видела, что она может меня прогнать, — такое у нее было лицо. Но она меня не прогнала. Мы бежали по улице в неизвестном направлении, будто состязались в беге.

Потом был какой-то садик, и Журавлина опять плакала, уткнувшись мне в плечо.

— Послушай, ну почему ты так? Ну он же сам… Ну ты же ему нравишься!

— Я… а-а-а не умею… кататься на велосипеде! Я же не умею!!!

Вот такая она, моя Журавлина!

6. Прощание

Журавлина уезжала. Навсегда. У них там в районном центре открылась школа-интернат, а Журавлина очень скучала по своим братьям и сестрам. Провожали мы ее всем классом. Все окружили ее, оттерли тетку, только я почему-то не могла подойти: у нас с ней вообще так — вдруг какое-то смущение накатывает. Может, это потому, что я уже давно любила Журавлину, но не очень хотела это признавать, потому что это во мне с детства какая-то дурь сидит — делать все наоборот, себе вопреки. И еще Никитин в сторонке стоял, он не уехал, хоть учебный год и кончился, — ему надо было досняться. И стояли мы с ним в сторонке, как чужие, хотя я знала, что ему, так же как и мне, больше всех грустно.

И вот когда уже проводница закричала, чтоб все садились в вагон, Журавлина вдруг кинулась ко мне.

— Я тебя никогда не забуду, — сказала она. — Я тебя никогда не забуду. Ты хорошая, ты веселая. Я тебя никогда не забуду!

Никитин стоял рядом со мной и смотрел на Журавлину глупыми собачьими глазами.

— И тебя, — сказала ему Журавлина. — И не обижайся за велосипед. Я просто не умею кататься.

Поезд ушел. И я думала, что хорошо бы умчаться за этим поездом, что нельзя стоять и смотреть, как уезжает твой лучший друг, что это просто бессовестно с чьей-то стороны — оставить меня без Журавлины. Как же так, не слышать больше ее голоса, который до сих пор вызывает удивление, не видеть ее лица, невозможно синеглазого…

Что было потом? Потом, если что-то случалось, кто-нибудь обязательно говорил:

— А Журавлина сделала бы так-то…

И все задумывались, и поступали так, как поступила бы она. И безобидный Юрка Бабаскин подрался с дылдой-второгодником, который бросил кошку в мусоропровод, и побил второгодника. Новожилова не выбрали председателем совета отряда. А я… Говорят, я стала умнее. Но это они ошибаются. Я никогда не была дурой. Кокорева говорит, что я просто хвастунья и самомнительная. Но это не так. Просто себя надо тоже уважать, без этого не проживешь. Впрочем, уважать надо всех. Даже смешных девчонок, которые вместо «французу» говорят «хранцузу», а летом «дерьгают лен и возят назем». Говорить правильно можно научиться, а вот быть человеком гораздо труднее.







Алла ДРАБКИНА

Волшебные яблоки

Весной отовсюду лезет трава. Была бы горсточка пыли да маленькое семечко. Трава пробивается из асфальта, сквозь расщелины камней, даже на крышах вырастает.

Алла ДРАБКИНА

Исключительный человек

Разве я виноват, что меня отовсюду исключают? Вот в хоре, ну что я такого сделал? Подумаешь, Новикова щипнул, когда он свое дурацкое соло исполнял.