Peskarlib.ru: Зарубежные авторы: Чарльз ДИККЕНС

Чарльз ДИККЕНС
Кукольная швея (из романа «Наш общий друг»)

Добавлено: 26 сентября 2014  |  Просмотров: 1555


На правой стороне Темзы есть маленькая грязная улочка, которая называется Черч-стрит. В самом конце её стоит церковь, тоже грязная и маленькая. Даже деревья, даже дома, наполовину вросшие в землю, — на Черч-стрит всё как на подбор было маленькое и грязное. Улица эта была безлюдна и мертвенно тиха, как будто она только что приняла изрядную дозу снотворного. Поздними вечерами забредали сюда с реки пьяные рыбаки да матросы и горланили, пытаясь разбудить улицу, но она продолжала спать своим мёртвым сном. Что и говорить, Черч-стрит была совсем не предназначена для жизни приличных людей.

Если хорошенько прислушаться, то можно услышать, как в одном из домиков на Черч-стрит мать сердито отчитывает своё дитя.

— Где ты был, противный ребёнок?! — требовательно спрашивал тоненький, но резкий голос. — Хотя можешь не отвечать! Я и сама знаю. Как можно быть таким непослушным? Я бы встала да задала тебе трёпку, да только очень болит спина, и ноги меня не слушаются.

Уж наверное каждая мать хоть однажды, да обещала задать трёпку своему ребёнку, что же тут необычного? Зачем упоминать в рассказе такой пустячный случай, да еще и происходящий в месте, неподходящем для приличных людей?

Но на самом деле обыденным всё казалось только на первый взгляд, а заглянув в дом, можно было увидеть, что слова эти принадлежат маленькой девочке, сидящей в низком старомодном креслице, а обращена её речь к седому морщинистому старику.

— Ступай в угол, старый мальчишка! Негодник! Сорванец, вот я задам тебе! — девочка кричала во весь голос, старик же, качаясь от большого количества выпитого пива, стоял в дверях с таким жалким видом, как будто и вправду боялся, что она сейчас вскочит со своего креслица и выпорет его. Опираясь о стену, он бормотал что-то в свое оправдание, но разъяренная малышка и слушать ничего не желала:

— Я корплю тут с утра до ночи за гроши и ради чего?! — в дополнение к своим словам она стучала маленькими кулачками по столику, на котором было разложено шитьё, отчего старику становилось совсем страшно. — Иди спать! Не хочу тебя видеть, сорванец!

Её звали Дженни Рен, это странное создание с телом маленькой девочки и душой взрослой женщины. Лицо её, обрамлённое длинными белокурыми локонами, было бледным, если не сказать серым — от постоянного сидения дома и от болезни. И казалось, что к туловищу ребёнка приставили давно уже состарившуюся голову. Дженни Рен почти не ходила: у неё очень болела спина и ноги не слушались её. Старик, которого она только что так сурово отчитала, был её отцом. Когда-то он работал портным, но, став жертвой неуёмного пристрастия к алкоголю, давно уже почти ничего не зарабатывал. Иногда, очень редко, он приносил домой несколько шиллингов. Никто не знает, где он брал их и сколько из них он пропивал по дороге, но каждый раз старик покорно выворачивал свои карманы, отдавая их скудное содержимое требовательной хозяйке дома.

Звание «хозяйки дома» Дженни заслужила давным-давно, и все, кто знал её, без тени иронии называли девочку так и не иначе. Она занималась тем, что шила платья и наряды для своих клиенток, а клиентками её были куклы. Не подумайте только, что у Дженни было мало работы или работа эта была простой. Порой Дженни сидела ночь напролёт, потому что одной из кукол внезапно понадобилось выйти замуж, а для этого требовалось свадебное платье, у другой же умерла канарейка — и Дженни немедленно должна была сшить траурный наряд для похорон. Была у неё и клиентка с тремя дочерьми, и всем им Дженни шила наряды, да всё время разные. Эти куклы, они же такие модницы! Чуть только что-то вышло из моды, сразу подавай им новое!

Возможно, вы решите, что при такой работе Дженни Рен любила детей? Отнюдь. Сама она давно уже перестала быть ребёнком (и неизвестно, была ли она им вообще). Дети были для неё олицетворением всего бессмысленного и кричащего. Они без толку носились по улицам, не делая ничего полезного, они рвали и пачкали наряды, которые она с таким старанием шила, днями и ночами запертая в четырёх стенах. Несмотря на свой нежный возраст, кукольная швея была особой на редкость сварливого характера, и порой страшно было слушать, как Дженни распекала детей, бегающих на улице прямо перед окнами.

— Я бы собрала их всех и засунула в тёмный подвал той церкви, которая стоит у нас на площади! — частенько кричала она. — Заперла бы их там и в замочную скважину натолкала бы им перцу!

— Зачем же перцу?! — смеялась её подруга Лиззи, с которой обычно разговаривала маленькая хозяйка.

— Чтобы чихали и обливались слезами! — сварливо отвечала Дженни. — Будут знать, как заглядывать в чужие замочные скважины и кричать туда всякие обидные слова да передразнивать тех, кто с трудом ходит.

Лиззи улыбалась и обнимала свою маленькую подружку, которая была совершенно лишена простых детских радостей и из-за этого все время чувствовала непреодолимую пропасть, лежащую между нею и другими детьми.

Лиззи — красивая темноволосая девушка, которой было чуть больше двадцати, — жила в доме Дженни. Всякий, кто впервые видел, с какой любовью и лаской Лиззи расчёсывает длинные волосы маленькой хозяйки, был уверен, что видит перед собою сестёр. Но меж ними не было никакого родства: Лиззи просто снимала крохотную комнату на втором этаже. Почему она не нашла жильё в месте, более подходящем молодой приличной девушке, чем грязная и неблагополучная улица Черч-стрит? Сначала дело было в деньгах: не так давно Лиззи отправила своего младшего брата в школу, потратив на это все свои сбережения, и долгое время была вынуждена отказывать себе во всём, чтобы иметь возможность платить за его учебу и содержание. Потом она скопила немного денег и могла уже переехать в куда более приятное место, но, добрая душа, она полюбила Дженни и оставалась в её доме, потому что понимала, что малышка нуждается в ней как никто другой. Родителей у них с братом не было, они были бедны, но как же хотелось Лиззи, чтобы её брат выучился и стал настоящим джентльменом! Сама-то она даже читала с трудом. Хотя, к чести девушки, за последнее время она сильно подтянулась в чтении. Для них с Дженни это было главным занятием, помимо работы: подняться на плоскую крышу их невысокого дома и, сидя на крохотном коврике, который был разложен около закопчённой дымовой трубы, вместе читать какую-нибудь книгу.

— Когда Чарли (именно так звали её брата) выучится, — частенько говорила Лиззи за ужином маленькой хозяйке, — он станет учителем. Вот тогда и мы с тобой заживём, как две леди!

— Он выучится и заберёт тебя, — отвечала Дженни тоном капризной матроны, — и ты меня бросишь. А если не он, так какой-нибудь жених однажды увезёт тебя, а я останусь одна.

С некоторых пор на душе у Лиззи было неспокойно. И было отчего. Её брат Чарли хорошо учился в школе и даже стал помощником учителя. Но то, что, с одной стороны, делает нас лучше, с другой — может изменить до неузнаваемости. Вот и Чарли изменился. Он забыл, откуда взялся он сам, и, поучившись с мальчиками из богатых семей, стал стыдиться своей бедной и необразованной сестры, которая души в нём не чаяла. С момента поступления в школу он только дважды виделся с ней, и оба раза — не дома, а на улице. Даже не передать, как это тяготило Лиззи, ведь брат был её единственным родным человеком на всём белом свете, да и, по правде сказать, он всегда был хорошим и добрым мальчиком.

Однажды вечером в дверь дома, где жили Дженни и Лиззи, постучали, и на пороге неожиданно появился Чарли, а вместе с ним пожилой мужчина, который держался чрезвычайно натянуто и оказался его учителем.

— Чарли, дорогой! — удивлённо воскликнула Лиззи. — Вот уж чего я не ожидала, так это увидеть тебя здесь! Я думала, что если ты захочешь повидаться, то пошлёшь за мной, и мы встретимся недалеко от твоей школы, как мы всегда это делаем!

По перекошенному недовольством лицу мальчика было видно, что он и сам не рад тому, что должен находиться в этом месте, да ещё и в компании со своим учителем. Учитель же представился и сдержанно сказал:

— Я попросил Чарли отвести меня в дом к его родным, чтобы познакомиться и посмотреть, как они живут.

При этих словах Лиззи сразу приобрела виноватый вид и засуетилась, как будто можно было скрасить неуклюжесть и бедность их жилища. Дженни какое-то время, не отрываясь от работы, следила за ней своими большими прозрачными глазами, а потом подняла голову и сказала властным голосом, в котором любой сразу узнал бы голос настоящей хозяйки дома:

— Присаживайтесь, господа! Простите, что я не встаю: у меня очень болит спина и ноги совсем не слушаются меня.

А после этого она завела с учителем разговор о куклах, о том, как сложно шить на них, да какие они капризные и как сложно снимать с них мерки, и разговор этот по своей витиеватости мог бы посоперничать с беседой в самом светском обществе. Она, эта болезненная девочка, и вправду была настоящей хозяйкой, и хотя дом её был совсем не так хорош, как кому-то хотелось, но это был её дом, и она гордилась им, принимая гостей.

Чарли же вертелся как уж на сковороде, а из-за него и Лиззи, которая вовсе не стыдилась своего дома, тоже начала волноваться, поэтому, воспользовавшись маленькой паузой в разговоре Дженни с учителем, она поспешно сказала:

— Вы так неожиданно решили посетить нас, а мне нужно было уходить по делам. Быть может, мы прогуляемся вдоль реки?

Брат, давно уже искавший повода уйти, воспринял её предложение с большим энтузиазмом, учителю же ничего не оставалось, как согласиться, и, распрощавшись с Дженни, они втроём вышли из дома и направились к набережной.

Около реки учитель тактично решил прогуляться в одиночестве, чтобы брат с сестрой могли поговорить наедине. Какое-то время они стояли молча, наблюдая, как фигура учителя скрывается в сумерках, но как только стало понятно, что ветер не донесёт до него ни слова из их разговора, Чарли набросился на сестру.

— Когда ты уже нормально устроишься, Лиззи?! — зашипел он. — Я-то думал, что ты уже давно это сделала!

— Но мне и здесь хорошо, — ответила ему Лиззи.

— А мне было стыдно приводить сюда учителя! — продолжал Чарли голосом капризного ребёнка. — Не понимаю, зачем ты живешь так. Я всё стараюсь забыть о том, как мы жили до моего поступления в школу, а ты, как будто нарочно, напоминаешь мне об этом! Что общего у тебя с этими людьми? С этой прокажённой девчонкой? Кто она тебе?

— Дженни — бедная девочка, — ответила ему сестра, — она очень больна, а её отец — пьяница. Кто останется с ней, если я уйду? Ведь она будет совершенно одна!

Чарли ничего не ответил, и Лиззи подумала, что ей удалось смягчить сердце брата, но через пару минут он снова заговорил с совершенно нескрываемым раздражением:

— С твоей стороны очень дурно тянуть меня вниз, Лиззи, когда я стараюсь выбиться в люди!

— Я тяну тебя вниз?!

— Да. Мы должны смотреть вперёд, Лиззи, а ты топчешься на одном месте. Как можно водиться с этими ужасными людьми, с этой нищетой!

— Да ведь мы с тобой такие же… — «нищие, как и они, Чарли!» — хотела закричать Лиззи, но осеклась. Как больно ей было слышать от него такие слова! Но она безумно любила его и, конечно же, не хотела тянуть его вниз. Она так хотела для него счастья.

— Как же, по-твоему, я должна поступить, Чарли? — тихо спросила она.

— Уйти отсюда! Если я дорог тебе, найди другое место, другой дом, который подходит нам и куда не стыдно прийти. Когда я стану учителем, ты будешь жить со мной и забудешь этих людей. Они не нужны нам. Но ты можешь сделать это и раньше! Прямо сейчас!

— Хорошо, Чарли, я подумаю, — ответила Лиззи.

Чарли внимательно посмотрел на неё, он вдруг заметил, как изменилось её лицо, и спросил:

— Я не рассердил тебя, Лиззи?

— Нет, Чарли, что ты! — ответила она.

— И я не обидел тебя?

— Нет, Чарли, — помолчав, произнесла она.

— Я не хотел тебя обидеть! Я просто хочу, чтобы мы были счастливы, Лиззи!

В это время учитель вернулся, чтобы забрать Чарли. Лиззи попрощалась с ними, и они разошлись в разные стороны.

Конечно, Чарли хотел, чтобы они были счастливы — он и его любимая сестра Лиззи. Она нисколько не сомневалась в брате, она знала, что в нём нет и тени неискренности или злости. Он был её единственным родным человеком, и она уже претерпела столько лишений ради него. Разве теперь не может она ради него сделать свою жизнь немножко лучше? Ведь нужно всего-то найти другое жильё. Люди меняют комнаты чаще, чем ходят в церковь, это так просто — найти другой дом!

Так думала Лиззи, а по щекам её катились слёзы. Она твёрдо решила уехать с Черч-стрит, чтобы поселиться в месте, более подходящем приличной девушке и её учёному брату. Она вернулась домой с намерением тотчас сообщить своей маленькой хозяйке, что в ближайшее время намеревается съехать.

Дженни сидела в своём чудесном креслице и тихонько напевала, когда Лиззи вошла в дом.

— Ну-с! — лукаво воскликнула девочка, завидев подругу. — Какие новости там, на улице?

— Да особенно-то никаких, — ответила ей Лиззи, — а какие новости здесь, дома?

— А вот такие, — в голосе Дженни послышались её обычные сварливые интонации, — я ни за что не выйду замуж за твоего братца, потому что он никчёмный мальчишка!

— Вот как? — машинально ответила Лиззи, которая думала сейчас только о том, как начать разговор о грядущем расставании. Но, боже, какой взрослой была эта Дженни Рен, эта болезненная девочка. Занятая своим обычным делом, она даже не смотрела на Лиззи, но той казалось, что маленькая хозяйка насквозь видит все, что происходит сейчас у нее на душе.

— Да-да! — проворчала Дженни. — Вы, дети, так и норовите сбежать из дому!

Лиззи зажгла свечу и аккуратно разложила по сутулым плечам девочки её длинные волосы. Потом она открыла настежь дверь и окно и подвинула креслице вместе с малышкой Дженни поближе к свежему воздуху. Оказавшись сейчас здесь, рядом с этой маленькой, но очень взрослой девочкой, Лиззи вдруг поняла, что никогда она не сможет покинуть её, оставить одну в мире «злых детей», как та называла всех, кто окружал её. Добрая Лиззи знала, что рано или поздно Чарли повзрослеет и поймёт это, — ведь он и правда был очень добрым мальчиком. И, став старше, он точно бы осудил Лиззи, узнав, что из-за его детского каприза она бросила того, кто действительно нуждался в ней. На душе у Лиззи стало так спокойно и хорошо, что она, позабыв обо всём, села рядом с Дженни, взяла её под руку и положила голову ей на плечо.

— Спасибо тебе, — непривычно тихо и очень мягко сказала вдруг кукольная швея, — для твоей Дженни Рен это лучшие минуты за прошедший день.







Чарльз ДИККЕНС

Малютка Тим (из рассказа «Рождественская песнь в прозе. Святочный рассказ с привидениями»)

Ну и скупердяй же был этот мистер Скрудж! Ничто беспокоило его больше, чем деньги. Никто и никогда не слышал от него дружеского приветствия или теплого слова.

Чарльз ДИККЕНС

Оливер Твист (из романа «Приключения Оливера Твиста»)

Работный дом, а иными словами, приют для бедняков не самое лучшее место для рождения. Куда как приятнее начать свои жизненный путь в поместье богатого аристократа и быть окружённым заботливыми бабушками, тётками и няньками.