Peskarlib.ru: Зарубежные авторы: Ян ГРАБОВСКИЙ

Ян ГРАБОВСКИЙ
Жаба (История про воронёнка Пипуша)

Добавлено: 21 сентября 2014  |  Просмотров: 1474


Все животные, которые жили на нашем дворе, попадали ко мне только по воле случая. Не припомню, чтобы я когда-нибудь купил себе хотя бы одну собаку или кота. И всё-таки порой по нашему двору разгуливало одновременно пять собак, несколько кошек, ёжик, галка, ручная гусыня, которая разговаривала с нами, как человек. А об утках, курах даже и вспоминать не стоит!

Зато стоит вспомнить Пипуша, ворона, — личность, во всех отношениях достойную внимания. Случай даровал его нам в самом нежном возрасте. Воронёнок едва оперился, а вокруг его клюва торчали жёлтые усики — признак, по которому, как известно, узнают птичьего младенца, иными словами — желторотого птенца.

В раннем детстве Пипуш мало походил на приличную птицу. Был это просто-напросто вечно разинутый клюв, скачущий на двух ногах. Из этого клюва вылетало хриплое: «Ррааа!» С утра до вечера. Как труба иерихонская! И клюв этот старался сожрать всё, до чего только мог дотянуться. Палец — так палец, палка — так палка. Скатерть на столе, собачий хвост, голова живой курицы — всё у него шло в дело!

За эту свою прожорливость Пипуш, понятно, не раз поплатился. Его это, однако, мало смущало. Лишь после того, как он однажды проглотил солидный кусок мыла и два дня просидел нахохлившись и потеряв всякий интерес к жизни, он начал несколько умерять свои аппетиты.

Но спустя недолгое время он ухитрился заглотать с полметра тонкого резинового шланга. Что тут было! Воронёнок носился по двору как ошалелый, орал во всё горло, махал крыльями, а из клюва у него торчал конец шланга. Наконец кто-то, сжалившись, вытащил шланг. Пипуш выпил всю воду из куриной поилки, встряхнул головой и крякнул. С этого часа он уже не бегал с вечно разинутым клювом и старательно избегал длинных предметов — настолько длинных, что их нельзя было проглотить сразу.

Воронёнок рос и с возрастом становился умнее. Вскоре он понял: всё, что доме достойно внимания, происходит на кухне. И он делал всё от него зависящее, чтобы из кухни не выходить.

Неприятно мне это говорить, — ибо со временем воронёнок наш стал почтенной птицей, — но более бесстыдного воришку, чем Пипуш в детстве, трудно себе представить. Крал он прямо из-под носа, крал всё, что только мог схватить. До того обнаглел, что однажды захотел попробовать наши котлеты, которые как раз жарились на плите. И, решив, что котлеты со сковороды всего вкуснее, прыгнул обеими ногами прямо на раскалённую плиту!

Худо было Пипушу, очень худо! Еле-еле мы его спасли.

После этой катастрофы воронёнок стал заметно осторожнее. От кухонной плиты он держался на почтительном расстоянии.

Вообще Пипуш, по мере того как рос, узнавал жизнь всё лучше и прекрасно помнил всё, что однажды видел или узнал по опыту. Он хорошо знал, что можно себе позволить со мной, что ему простит Крися и за что ему влетит от Катерины.

Изучил он и характеры наших собак и пришёл к убеждению, что можно не обращать внимания на их лай, рычание и даже на грозный оскал зубов. Нужно только вскочить собаке на спину и бить её клювом по голове — куда попало.

Понял он, что и с Имкой, кошкой, можно справиться. А у кошки нашей был, надо сказать, довольно тяжёлый характер, и она вертела всем двором как хотела. Когда же Пипуш справился с Имкой, он начал наводить на дворе свои порядки. Выгнал раз и навсегда всех котов, которые приходили в гости к Имке; запретил чужим собакам даже заглядывать к нам во двор.

Не думайте, однако, что Пипуш вообще не терпел чужих. Ничего подобного! Были у него свои симпатии. Вот детей он, правда, недолюбливал. Вероятно, потому, что шагах в ста от нас находилась местная школа. Возвращаясь из школы, шумная гурьба детворы пробегала возле самого нашего забора.

Нельзя сказать, чтобы ребята вели себя на улице очень тихо. Шуму и гаму, по правде сказать, было всегда немного больше, чем нужно. Я им это охотно прощал, но вот Пипуш очень не любил крика.

Ворон хорошо знал, когда кончаются занятия. В эту пору он всегда сидел высоко на липе и кричал с её верхушки своё «ррааа». Что, несомненно, означало: «Тихо вы там, мелюзга! Нельзя кричать на улице!»

Ну, а ребята, естественно, на Пипушевы выговоры не обращали внимания, а может быть, кое-кто ему даже показывал мимикой, что ни в грош его не ставит. Отсюда и обиды, понятно?

Но как раз среди школьников Пипуш нашёл подружку, и самую настоящую, задушевную. Звали её Вацкой. Этакая малышка с белобрысыми косичками, заплетёнными туго-туго. Торчали они у неё как две проволочки.

Была это тихая, кроткая девочка. Её зелёные, как неспелый крыжовник, глаза смотрели на свет, словно удивляясь, что небо такое голубое, что цветы так чудесно пахнут. Видели таких девчушек?

Так вот, эта Вацка возвращалась из школы всегда одна. Она останавливалась под липой, заглядывала Пипушу прямо в глаза и говорила ему что-то ласковое. Приносила ли она ему что-нибудь поесть? Сомневаюсь. Впрочем, дружбы, настоящей дружбы, не купить никакими подарками...

Вацка, несомненно, пленила Пипуша своей добротой. Он слетал к ней, усаживался на краю забора, поглядывал на неё то одним глазом, то другим. Однажды позволил ей погладить себя по голове, а сам стал перебирать клювом её волосы.

Так началась их дружба. Вскоре, однако, Пипуш пришёл к убеждению, что беседы с Вацкой на заборе кончаются слишком быстро, и он начал провожать девочку домой. Перелетал за ней с забора на забор. Жили мы в таком районе, где все дома стояли в садах.

В конце весны Пипуш уже стал ходить к Вацке в гости — в послеобеденные часы. А когда настало лето, у нас в доме начали твориться непонятные вещи. Невозможно стало, например, напастись пуговиц. Стоило на минуту оставить пальто в передней, и уже наверняка ты недосчитывался по меньшей мере одной, а то и двух пуговиц. А праздничное летнее пальто Катерины осталось без единой пуговицы, словно их ветром сдуло!

Наконец в один прекрасный день исчезли две красивые кораллово-красные пуговицы — украшение Крисиного платьица.

И вот после пропажи этих-то коралловых красавиц всё объяснилось. Вскоре к нам в гости пришла Вацка и принесла в передничке несчётное множество всевозможных пуговиц. Были среди них и Крисины красные. Вацка рассказала нам, что она уже давно заметила: кто-то кладёт пуговицы на её подоконник. Не могла только додуматься, кто это её так одаривает. И только по этим красивым коралловым пуговкам, которые она видела раньше, догадалась, что это наш Пипуш носит ей подарки. Вот она и пришла вернуть нам подношения своего друга.

Черномазый разбойник сидел на окне веранды и поглядывал на то, что происходит. Вид у него был самый невинный. Потом он задумался и неожиданно заорал:

«Ррааа! Знаю!»

Совершенно ясно было: он понял, что его маленькой приятельнице пуговицы не нужны.

И с той поры начал носить ей мои папиросы. После папирос — цветы, одни головки. Обрывал их аккуратно и тщательно. Пипуш вообще во всех делах отличался аккуратностью и добросовестностью.

И на цветах всё кончилось, потому что Вацка стала нашей постоянной гостьей. Не было ни нужды, ни времени ходить к ней.

Но вот однажды Вацка пропала. Не приходила к нам целый день. Не пришла и на другой. Мы не знали, что с ней случилось. Но Пипуш знал. Был он неспокоен, взволнован. То пропадал из дому, то снова возвращался. Кричал своё: «Ррааа!» — словно трубил тревогу.

Вскоре узнали и мы, что маленькая Вацка заболела, что окна её комнатки были закрыты, что ворона прогоняли, когда он являлся её навестить и пытался потихоньку, по обыкновению, проникнуть к своей приятельнице. Говорили, что он целыми часами выжидал удобного момента, сидя на заборе, и орал благим матом, оскорблённый тем, что кто-то осмеливается стать между ним и маленькой Вацкой.

Когда Вацку увезли в больницу, Пипуш стал целые дни просиживать на липе. Не сводил глаз с дороги. Он ждал. Упорно, терпеливо. Может быть, уже начались занятия в школе, думал он, и милая его сердцу девочка скоро появится на знакомой дороге?

Утратив надежду, он объявил войну воробьям. Вероятно, потому, что они облюбовали липу для своих сборищ и их гомон мешал Пипушу горевать.

Дело шло уже к осени, когда наконец Вацка пришла к нам. За время болезни она очень вытянулась, казалась ещё более хрупкой и тоненькой, чем раньше. Зелёные её глаза стали ещё больше, с ещё большим удивлением присматривались они к жизни, к которой она вернулась.

Само собой разумеется, первый её вопрос был о Пипуше. Ворон в это время был занят на дворе перестановкой собачьих мисок. За этим увлекательным занятием он всегда забывал обо всём на свете.

Вацка высунулась из окна террасы и позвала:

— Пипуш!

Как только ворон услышал её тонюсенький, как ниточка, голосок, он крикнул: «Ррааа!» — и в ту же секунду очутился на террасе.

Если вы не видели его в эту минуту, вы не можете себе представить, как птица может ликовать. Он с ума сходил от счастья! Забирался маленькой Вацке под мышки, ласкал её, гладил клювом по рукам, по лицу... Наконец уселся ей на плечо и стал легонько водить клювом по пробору, разделявшему её светлые волосы. Кричал на меня, на Крисю, покаркивал как-то странно, отрывисто — я был в эту минуту уверен, что слышу смех ворона! Внезапно Пипуш каркнул что-то, сорвался с места и вылетел в окошко. Через минуту вернулся и положил перед Вацкой огромную, с доброе блюдце, жабу!

Ворон глядел девочке в глаза, словно говорил:

«Видишь! Что там пуговицы, папиросы или цветочки! Вот это настоящий подарок! А всё за то, что ты к нам вернулась, девочка моя дорогая!»

Ну, разве не хорошее было сердце у нашего Пипуша, если он сумел так полюбить маленькую Вацку с зелёными глазами?







Ян ГРАБОВСКИЙ

Друзья

Знаете, бывают щенята, которые точь-в-точь похожи на клубок белой шерсти. До того пушистые, что трудно сказать, где у такого щенка хвост, а где голова.

Ян ГРАБОВСКИЙ

Гусыня Малгося

С Малгосей я познакомился в совершенно неожиданной обстановке. Ну, как вы думаете, где можно встретить гусыню?