Peskarlib.ru: Русские авторы: Борис АЛМАЗОВ

Борис АЛМАЗОВ
Цыплёнкин батька

Добавлено: 17 августа 2014  |  Просмотров: 1892


Касьян Мотнёв весь вечер готовился к завтрашней контрольной по математике. Даже телевизор не смотрел — всё задачи решал да правила повторял. Эта контрольная, можно сказать, решала его судьбу: ежели получится за неё четвёрка (про пятёрку Касьян и не думал, не мечтал: чтобы четвёрку получить, так и то чудо требовалось)… так вот, ежели всё будет благополучно, то можно целое лето гонять по хутору, ездить на конях в ночное, шастать по глубоким оврагам или купаться в речке. Ежели тройка, — дело хуже. Тогда вместо летних радостей будет летняя школа! А зубрить математику в жару, в зной полуденный — от одной этой мысли Касьяну тошно становилось. И уж совсем худо, когда являлась мысль, что при его-то знаниях может быть и двоечка… Вполне может быть! А при двоечке можно запросто на второй год остаться. Касьян старался о двойке не думать, но это ему плохо удавалось.

— Вон, — сказал он отцу, читавшему газету, — в прошлом годе ребята из города, те, что в пионерском лагере жили, сказывали, что, мол, у них на второй год нипочём не оставляют… И в заводе ничего подобного нет! А у нас Марь Степанна не дрогнет! Будешь второй год в одном классе сидеть как миленький…

— А я бы ещё и порол таких-то ухарей, как ты! — безо всякого сочувствия сказал отец. — Через филейный конец, стало быть, ума бы вкладывал, коли он в твою буйную голову не лезет!

— Да чё не лезет! Чё не лезет! Я всё как есть знаю! Хоть ночью меня разбуди…

— А через чего же двойки?

— Да я на контрольной нервничаю очень, а как снервничаю, так всё и позабываю… — вздыхал Касьян. — Надо правило вспоминать, а у меня всё двойка в глазах стоит.

— Кабы учил всё как положено, небось не нервничал бы! — сказал отец. — Учи! Голова садовая!

Касьян вздыхал и опять принимался за учебники. Так и заснул за столом. Растолкал его отец:

— Вставай, профессор! Всё твои коньки-саночки, всё хоккей-батюшка. Гонял всю зиму по хутору, как пёс ошпаренный, а ноне спохватился! Сказано: перед смертью не надышишься!

— Это точно! — со вздохом согласился Касьян, отрывая от стола свою чугунную кудлатую голову с отлёжанной щекой.

«Наши передачи на сегодня окончены. Всего вам доброго!» — пожелала телевизионная тётя.

— И вам счастливо ночевать! — ответил ей Касьян, выключая телевизор.

Однако в кровать он не отправился, а, взяв фонарик, пошёл в курятник. Так он делал каждый вечер, с тех пор как Чернуха села на кладку. Он осторожно отворил дверь сарая. Куры спали на насесте: большие, белые, как снежные шары, из которых Касьян всю зиму лепил крепость. Свет фонарика их не потревожил. Только петух захлопал спросонок крыльями, завозился на жёрдочке над Касьяновой головой, стрельнул чёрно-белой каплей помёта.

— Ну, ты! — шёпотом заругался Касьян. — Смотри, куда мечешь! Харя твоя наглая!

В курятнике спали все: индюки, утки… Даже гуси пошипели и снова спрятали головы под крылья. Они знали Касьяна и не боялись его. И только Чернуха тревожно помаргивала бусинкой глаза.

«Ко-ко! Не подходи!» — сказала она строго.

— Чего «ко-ко»? — Касьян присел перед нею на корточки. — Ещё ни одна курица цыплят не высиживает, а ты заклохтала! И сидишь как ненормальная! Встала, поклевала бы корму! Ничего с твоей кладкой не случится! — посоветовал он курице. — Ещё, главное дело, «ко-ко». Да если бы я не приходил тебя кормить — ты бы давно окочурилась от своего героизма! На вот!

Чернушка принялась жадно склёвывать с его ладони пшено.

— Ешь, ешь, — приговаривал мальчишка, поглаживая птицу по чёрным с зеленовато-синим отливом пёрышкам, — ешь! Теперь уж немного осталось. День-два, а там и вылупятся. Терпи! Скоро вокруг тебя цыплёнки запищат… А тут и трава расти начнёт… Уж который день тепло — будут вам витамины.

Он напоил курицу из консервной банки, любуясь, как степенная птица аккуратно берёт по капельке и, запрокинув нарядную голову с алой оборкой короткого гребня, перекатывает её в горло.

— Спи давай! — сказал Касьян, когда курица напилась. — Я завтра ещё приду, перед школой.

Его смертельно клонило в сон, но всё же он не утерпел — пошёл в сад.

Белёные стволы старых яблонь, вишен, груш были окутаны еле уловимыми облаками тепла. Тёплый воздух уже струился от чёрных, с осени вскопанных приствольных кругов и отогревал иззябшие за зиму деревья. Почки на ветвях уже напружились, округлились, собираясь выстрелить в синеву ночного неба тугими белопенными, розовыми соцветиями.

Огромное, глубокое небо помаргивало бесчисленными звёздами, обнимая Касьяна, и этот сад, и дом, и весь хутор, и всё живое…

— Где тя шут таскает? — заругалась на Касьяна мать, когда он, шмыгая носом и унимая дрожь, полез под одеяло. — К Чернухе небось?

— Ну, — подтвердил мальчишка. — Не пивши, не евши сидит! Я её согнать хотел — куда там, как приклеенная сидит!

— Вот кабы ты так-то за уроками сидел! — сказал отец, выключая свет.

— Пап, — спросил Касьян, — а почему курица такая здоровенная, а скорлупу не давит? А, пап?

— Да ведь кабы одна скорлупа… — сонным голосом ответил отец. — А то ведь под скорлупою детишки её…

— Спи ты, баламут, — сердилась мать. — Опять завтра в школу не поднять будет!

— Всё ж таки удивительно! — сказал Касьян, укладываясь поудобнее, так что все пружины в его диване стонали и пели. — Такая здоровенная и не давит…

С тем и уснул.

Утром грохнул ружейный выстрел! Под заливистый лай Напугая Касьян вылетел на крыльцо. Отец тоже, как спал — в одних трусах и майке, — шёл от курятника, неся в руке что-то большое и чёрное.

— Цыть, ты! — крикнул он на собаку. — Чего теперь раздираешься?! Раньше лаять надо было! Проспал лису? Пустобрёх!

Пёс виновато подполз под крыльцо.

— Любуйся! — сказал отец, кладя к ногам мальчишки мёртвую Чернуху. — Ваше благородие вчера курятник открытым оставило! Ещё хорошо, что только одной курицы лишились, — могла всех передушить, лисы, они такие!

Касьян присел над горою чёрных перьев, на которых запеклись алые бисеринки крови.

— О господи! — ахнула мать, появляясь на крыльце. — Да курочка ж моя золотая! Чернушенька! Така труженица была… Это ты, байстрюк, курятник не затворил! Вот я тебе ужо…

— Не трожь! — поймал её руку отец. — Не трожь! Он боле нашего казнится. Ну, будя, — сказал он, немилостиво поднимая птицу за длинные жёлтые ноги. — Будя! Померла Чернуха на боевом посту! Вишь ты, с кладки не сошла… Ей, значить, слава, а нам с тобой, Каська, — лапша с курятиной.

— Сам ешьте! — сквозь слёзы крикнул Касьян.

— Ах ты, грех тяжкий, — причитала мать, — считай, трёх десятков яиц лишились!

— Цыплят! — грустно поправил отец.

— Вот беда! — сокрушалась мать. — И в хуторе ещё ни у кого куры не сидят, подложить некому… Ей, беднушке, и сидеть-то оставалось дня три, а то и меньше…

Касьян вбил ноги в галоши, что стояли у крыльца, и кинулся в курятник.

Там ещё плавал пух. Взволнованно клохтали куры, гоготали гуси, и петух нервно разгребал голенастыми ногами со шпорами сор.

Касьян увидел забытое отцовское ружьё. В другое бы время он бы прилип к ружью как намагниченный, но сейчас не до того было. Пузом кинулся он на ближайшую курицу и поймал её.

— Не ори! Не ори! Не клюйся! — пыхтел Касьян, усаживая птицу на лукошко. — Посиди два денёчка! Будь человеком! Не клюйся ты, дура! Кладка уже остывает.

Курица же вопила истошно и норовила выклевать мальчишке глаза. Крепкой мозолистой лапой она наступила на одно яйцо и — крак — раздавила его.

— Гадина! — закричал Касьян. — Погань бусурманская! Ты что ж думаешь? Если не твои, так их давить можно?! Они же живые! Живые! — и заплакал от бессилия.

— Ну ладно, ладно, — сказал отец, присаживаясь рядом с сыном на корточки. Он пришёл за ружьём. — Давай покуда ватником накроем, а я зараз на мотоцикле в станицу сгоняю, может, там у кого несушки есть… Подложим.

— Только давай так, — прокричал он сквозь хлопанье мотоциклетного мотора отворявшему ворота Касьяну. — Давай так: через два часа не вернусь — шабаш! Можно кладку выбрасывать! И не реви! Мало ли чего в жизни бывает. Терпи, казак!

Мотоцикл пальнул выхлопом. Отец переливчато свистнул — гудок у машины был хилый, а от такого свиста всякая живность мигом с дороги улепётывала. Привстал над сиденьем и погнал по тропке вдоль дороги, где посуше.

Мальчишка, шмыгая носом, глядел ему вслед, догадываясь, что отец вряд ли найдёт по такой ранней поре несушку. Так, уехал от Касьяновых слёз. Жалеет…

— Касьян! — позвал мальчишку от соседнего куреня дед Аггей. — Подь сюды! Здорово ль ночевали?

Он спозаранку сидел на завалинке — плёл корзины.

— Здравствуйте, дедуня, — сказал Касьян. — Бона у нас нонеча что понаделалось…

И честно рассказал, как плохо закрыл курятник и лиса придушила самую лучшую несушку. А ноне кладка остывает… И что отец найдёт несушку вряд ли…

— А я слышу, у вас пальба! — сказал дед. — Думаю, через чего? Оно вона как, значит… Вишь, как вышло… Одной-то курицы тут мало… Ежели она на кладке сидит, так у неё и своих-то яиц в комплекте… Больше пятка не подложишь. А ваша вон кака ударница, три десятка покрывала… — рассуждал он вслух.

— Так что же, — едва сдерживаясь, чтобы не зареветь, спросил Касьян, — они теперь погибнут? А? Им же ведь всего ничего осталось! Вон яйцо раздавилось — так цыплёнок уже почти что готовый! Трепыхается! Что ж, пропадать им?

— Есть способ! — сказал дед, крепким пальцем подшибая козырёк старой фуражки и пересаживая её на затылок. — Но только в нём, в способе этом, терпение нужно… Эт-то, я тебе скажу, работа каторжная! Ты как, парень, — справный или туды-сюды верченый?

— Стерплю! — выдохнул Касьян. — Я хоть что стерплю!

* * *

Тимоша Есаулов очень удивился, когда не встретил Касьяна у калитки его дома. Обычно здесь Касьян поджидал одноклассника и в школу они шагали вместе.

«Не заболел бы! — встревожился Тимофей. — Всё не ко времени! Сегодня контрольная, а у него двойка на двойке идёт, двойкой погоняет».

Он пошёл в хату: так и есть! Касьян лежал на диване, до подбородка укрытый одеялом.

— Да ты никак заболел? — спросил он, собираясь присесть на край постели.

— Стый! — не своим голосом завопил Касьян. — Стый! Не моги садиться! Не заболел я…

— Дак чё?

Касьян облизал сухие губы, глянул в потолок:

— Поклянись, что смеяться не будешь!

— Честное пионерское.

Касьян недоверчиво глянул на Тимофея:

— Побожись!

— Ей-богу! С места мне не сойти! Да что с тобой?

— Да я… — нехотя сказал Касьян. — У нас лиса Чернуху заела. Несушку…

— Ну дак и чё?

— Я это… вместо неё цыплят высиживаю…

— Чё?! — не понял Тимофей.

— Ну, это… вылёживаю… — Касьян приподнял край одеяла, и Тимоша увидел под тощими боками приятеля два ряда белых куриных яиц.

— Дед Аггей научил… Он сказывает, были случаи, когда несушка сбежит до срока с кладки, а бабы, ежели, конечно, недолго, яйца под мышкой да за пазухой вынашивали… Вот я и залёг…

Как ни старался Тимоша, а захохотал. Захохотал, сгибаясь от смеха пополам, и даже сел на пол… Он колотил себя шапкой по лицу, тянул за уши, но не мог остановиться! Смех так и выгибал его.

— Эх! — тоскливо сказал Касьян. — А ещё честное пионерское давал…

— Да ты чё? Курица, что ли? — вытирая слёзы, сквозь смех спросил Тимоша.

— Кабы курица! — вздохнул Касьян. — Отец-то поехал в станицу за несушкой, да, видать, не нашёл… Что ж им теперь, пропадать? Там уже цыпляты образовались! Живые. Вон одно яйцо треснуло, так он уж трепещется… Его вон индюки расклевали. Что ж, и этих туда же?

— Ну и долго ты так лежать нацелился?

— Сколько надо, столько и пролежу! — твёрдо сказал Касьян. — Только вот уснуть боюся… Засну да и подавлю всех во сне…

— А контрольная как же?

— Кака там контрольная… — вздохнул Касьян. — Тут про жизню дело идёт, а ты… Конечно. Теперь я свободно на второй год останусь, но не могу же я их бросить. Они ещё на свет не вылупились, а у них и так уж мамки нету… — И выкатившаяся слеза поехала к уху. — Ты только не говори никому.

— Эх! — Тимоша швырнул шапку на стол и стал раздеваться. — Ты иди на контрольную, а я заместо тебя полежу. Мне что, у меня по математике одни пятки…

— А в четверти будет четвёрка. И за прогул дисциплину всему классу снизят! Марь Степанна не дрогнет. Нет уж, ты иди, а у меня, видать, судьба такая.

— Негоже так-то! — сказал Тимофей, нахлобучивая шапку. — Я счас!..

Он выскочил на улицу.

Вскоре около него гомонила стайка ребятишек.

— А я читал в книге писателя Носова «Весёлая семейка», — кричал Антипка Клейменов, — про то, как ребята инкубатор сделали, и тоже цыплята все вывелись… И очень даже аккуратно!

— А как его делать, инкубатор этот?

— В библиотеку надо бежать.

— А контрольная? А Каська?

— Покуда мы инкубатор сделаем, — сказал Стёпка Ногайцев, — цыплаки помёрзнут либо Каська на второй год останется…

— Эй, мальцы! — крикнул им дед Аггей со своей завалинки. — Чего вы горлопаните без всякого ряда и смысла? Ну-тко, станьте в круг! Казаки мы али нет? Мальчики вперёд, а за ими девочки…

— Это через чего ж за ими? — надулась Ксюша Жалмеркина. Красные щёки её запылали так, что, того и гляди, вспыхнет белый пуховый платок, что их подпирал. — Нонече, дедуня, равноправия…

— Эх, мил моя! — сказал дед. — Равноправия, оно конечно. А вот спрос с мужчин поболе должон быть… А насчёт правов — оно конечно, равноправия. Потому и станьтя в круг… — длинными руками он показывал, как надо стать. — В кругу-то и есть равноправия, без начальников, без этого, как его, президиума… Все, значит, равны. Кто дело говорит, нехай в круг выходит, а остальное, значит, молчит обчество, а то гвалт один!

Ребята стали, как велел старик, и крик сам собою стих.

— Ну что? — засмеялся дед. — Одно дело в стаде горло драть, а другое дело в кругу речь держать…

Тимоша набрал полную грудь воздуха и шагнул в центр молчаливого хоровода.

— Ребята! — сказал он и вдруг снял с головы шапку. Дед Аггей даже крякнул от удовольствия. — Ребята! Николи у нас в хуторе своих в беде не бросали, и нам негоже!

— Верно, верно, сынок! — подтвердил старик.

— Чем Каське одному лежать, дак возьмём по штучке и айда в школу. Одно-то яйцо под мышкой каждый выносить сможет?

— Молодца! — сказал дед. — Хорошо сказал! Со смыслом.

— Да, — сказал Стёпка Ногайцев, — по одному-то не выходит. Нас в классе двадцать восемь, а яиц три десятка.

— Одно-то раздавилось, — заметила Ксюша.

— Остатнее яйцо мне отдайте, — сказал дед. — Прошу и меня принять в кумпанейство. Поглядим, гожусь ли я в цыплаковы батьки?!

И дед захохотал.

* * *

На уроках четвёртый класс сидел тише воды, ниже травы. Учителя удивлялись этой тишине и даже с некоторой опаской поглядывали на странно скособочившиеся молчаливые ряды. На перемене мальчишки не вывалились орущим комом в коридор, а классные дежурные никого не выгоняли из класса на перемену. И только когда весь четвёртый класс в полном составе отказался идти на физкультуру, всё выяснилось.

Мария Степановна, которая была директором в хуторской школе тридцать шестой год, выслушала возмущённого учителя физкультуры, сняла очки и, потерев усталые глаза, сказала:

— Пусть сегодня вместо урока физкультуры будет внеклассное чтение. — Она достала с заветной полки, где береглись книги для награждения отличников (книги, с особой тщательностью собираемые директором), тоненькую брошюрку. — Вот, почитайте им «Чёрную курицу» Антония Погорельского.

— Да что у нас, птицеферма, что ли? — не выдержал физкультурник.

— Ежели в том смысле, что надлежит нам воспитывать людей высокого полёта, так обязательно птицеферма, — без тени улыбки сказала Мария Степановна. — В нашей школе всегда вырастали орлы.

Она глянула в окно на площадь, где стоял обелиск и где в длинной колонке имён хуторян, погибших за Отечество, были имена её отца, мужа и четырёх братьев…

Учитель физкультуры повёл глазами за её взглядом, молча взял книжку и пошёл в четвёртый класс.

Мария Степановна поднялась за ним. Из классов доносились голоса учителей, и её шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Навстречу ей попался семиклассник Треухин. Он шёл за мелом.

— Во каки куркули в четвёртом-то! — сказал он. — Курица сдохла, так они за каждое тухлое яйцо трясутся…

— Коля, когда у тебя в прошлом году сестрёнка в новой шубе в прорубь упала, ты кого спасал: сестру или новую шубу? — И, оставив семиклассника с раскрытым ртом посреди коридора, продолжала ежедневный обход.

Она чуть задержалась у двери четвёртого класса и прислушалась к голосу физкультурника, который читал вслух «Чёрную курицу», и, едва заметно улыбаясь каким-то своим мыслям, вернулась в директорский кабинет.

В кабинете надрывался телефон.

— Слушаю, — сказала Мария Степановна.

— Здрасти. — Она узнала голос председателя колхоза. — Марь Степанна, мне тут доложили, что у вас ребята цыплят как бы высиживают.

— Вынашивают, — поправила директор.

— Согласен. Я к тому, что факт замечательный.

— Безусловно.

— Так, может, пособить ребятам? Скажем, я бы подослал машину — яйца в термос и на станичную птицефабрику — там инкубатор, там бы и получили цыплят, когда они вылупятся…

— Володюшка, — сказала Мария Степановна, поскольку помнила председателя первоклассником, тощим и стриженным наголо, в линялой рубашонке и крашенных луковой шелухой штанишках из мешковины, с противогазной сумкой через плечо, где лежал букварь и обкусанный кусок жмыха. — Володюшка, тебе какие люди надобны? Которые будут плакаты носить или хлеб растить?

— Не понял…

— Результат нужно заслужить… Термостат у нас в школе есть, явись такая необходимость, уж придумали бы что-нибудь… — И, помолчав, добавила: — Мы ведь хлеборобов растим, а им нужнее всего терпение и милосердие… Да и не думаю, что они своих подкидышей в инкубатор отдадут. Уверена — не отдадут.

— Ну, извините, коли что недодумал… — помолчав, сказал председатель.

— Да не на чем, милый! Спасибо за сочувствие… — И, повесив трубку, почему-то машинально ласково погладила её — словно макушку того стриженого первоклассника.

* * *

На контрольной по математике Касьян так боялся выронить или раздавить тёплое яичко, что бояться будущей двойки или в панике забывать правила у него уже не было сил. Потому-то он решил — всё! И даже переписал с черновика в тетрадь, и почти всё без помарок.

А когда после уроков были объявлены отметки за контрольную, он ушам своим не поверил — четвёрка!

Но даже радоваться Касьян опасался — как бы цыплёнку не повредить.

Ночью он ворочался, стараясь так угнездиться на диване, чтобы во сне не раздавить яйцо.

Ему приснилось, что он входит в курятник. Ложится на солому, и вдруг выскочившая из соломы мышь начинает его щекотать холодным хвостом под мышкой.

«Ты это чего?!» — рассердился Касьян.

«Дом себе строю! — ответила нахальная мышь. — Здесь моё место! Сказано: под мышкой! «Мышкой», понял? Я теперь всегда тут жить буду!»

«А ну пошла прочь!» — закричал Касьян и проснулся.

С левого бока было мокро и что-то шевелилось. Мальчишка откинул одеяло и включил свет. На белой простыне, на грязно-зелёном пятне, среди обломков скорлупы покачивался маленький взъерошенный комочек и тоненько пищал.

— Родился! Родился! — закричал Касьян.

Подбежала мать. Не обращая внимания на испорченную простыню, засмеялась, захлопотала над птенцом.

Подошёл отец. Посмотрел. Ухмыльнулся в усы. Потом снял со стены ружьё, забил патроны в оба ствола и вышел на крыльцо.

— Фёдор, — окликнул его от соседнего дома дед Аггей, — пришли мальчонку — высидел я тебе цыплёнка. Бабка под настольной лампой его сушит. Стало быть, гожусь я в цыплёнкины батьки. — И, увидев, что отец Касьяна собирается стрелять, спросил: — И вы, что ли, с прибылью? И у вас цыплак?

— У нас человек, — сказал отец. — Человек из пацана образовался, — и грохнул в ночное небо сразу из двух стволов.

А по хутору в окнах вспыхивал свет и кое-где хлопали выстрелы — так, по старинному обычаю, приветствовали рождение человека.







Борис АЛМАЗОВ

Первая премия

То, что я не забыл этот случай, — не удивительно! Это ведь была самая первая награда в моей жизни.

Борис АЛМАЗОВ

Мальчик с кисточкой на макушке

Ученик первого класса Дементий Калмыков никак не мог выучить алфавит!