Peskarlib.ru: Русские авторы: Анна АЛЕКСАНДРОВА

Анна АЛЕКСАНДРОВА
Даровые лепёшки

Добавлено: 29 сентября 2013  |  Просмотров: 2194


«Без капли не будет озера», – так говорят наши старики. Вы рассказывали о больших людях, о знаменитых прославленных мастерах, а я расскажу о простом чуречнике-хлебопёке. Он не ткал ковров, прекрасных, как райские рощи, не строил дворцов с башнями до самого неба; он месил тесто и продавал на базаре чуреки – лепёшки, но тоже был мастером своего дела. Не смейтесь, уж я-то знаю, что вкусно накормить человека – совсем не простое дело. Хвала тому, кто сварит вам жирный плов, да такой, что каждое зёрнышко риса лежит отдельно и блестит, как драгоценный камень! Слава тому, кто изжарит такой шашлык, что за семь ташей – вёрст – люди слышат его пряный запах и у каждого текут слюнки. Привет и честь тому, кто накормит вас вкусным хлебом, румяным и пышным, как вечернее облако!

Так вот – было это или не было, этого я не знаю, но жил в одном городе чуречник, по прозванию Дурды – Весёлый. С раннего утра до позднего вечера распевал он песни и пёк такие вкусные лепёшки, каких не пекли и в ханском дворце. И богатым и бедным – всем хотелось отведать этих лепёшек. Но двор у Дурды был тесен, и горело в нём только два тамдыра – печки, – а месить и раскатывать тесто помогали мастеру только жена да сын-подросток. Не могли же они втроём напечь лепёшек на целый город!

Соседи говорили ему:

– Не будь глупым, Дурды, – продавай лепёшки втрое дороже; богатые и втрое заплатят. А с богатыми поведёшься, и сам разбогатеешь: наймёшь батраков, купишь пекарню, не придётся работать ни тебе, ни твоей жене, ни сыну – будут за вас работать деньги.

Но Дурды в ответ только смеялся:

– Не сделаешь из овцы шакала, не сделаешь из меня жадного человека. Почему только богачи должны есть вкусные чуреки, если мой хлеб и беднякам по вкусу? У бедняков радостей мало, пускай порадуют их мои лепёшки!

Так отвечал купцам весёлый Дурды и продолжал торговать по-прежнему, пока не дожил до страшного часа.

В этот год не дала земля людям хлеба. В этот год не прошли дожди ни зимой, ни весной. Не растаял вовремя снег на вершинах гор. Обмелели реки, высохли каналы и не принесли на поля долгожданную воду. Сначала погиб хлопок, потом погибли ячмень и пшеница. Одна джугара вызрела на полях, но такая чахлая, что смотреть на неё было больно.

Заплакали старухи, развели старики руками:

– Много лет мы живём на свете, а такого неурожая никогда не видали!

Вот как было дело.

Ещё и зима не пришла, а голод уже стучался во все двери.

Богатые шли на базар в пекарню купца Азиза. У Азиза было сорок работников и двенадцать печей – тамдыров. Караваны привозили ему муку издалёка. И за маленькую лепёшку брал Азиз-ага большие деньги. Богачи платили ему по три звонких теньга за один чурек; а откуда взять бедняку такие деньги?

Пришло время Дурды – Весёлому показать своё уменье. У него не было ни муки, ни масла, но было щедрое сердце и неутомимые руки. А разве с такими руками и с таким большим сердцем нельзя сделать чуда? Никто не знал, из чего замешивал тесто Дурды в этот голодный год, но его лепёшки были такими же пышными и вкусными, как и прежде, и продавал их Дурды за ту же цену: ни гроша – пула – Дурды не накинул! Ай, много работы было у Дурды в эту зиму; теперь он не спал ни днём, ни ночью; от зари до зари и опять до зари хлопотал у печи; но разве один человек может накормить всех бедняков и всех голодных? И днём и ночью толпились они у дверей пекарни и ждали, пока Дурды вынесет на большом блюде румяные чуреки.

В эту зиму знатный купец Азиз-ага наживался с каждым днём всё больше и больше и с каждым днём становился всё толще и толще, а Дурды-чуречник не успевал утирать пот с лица полой своего халата и худел с каждым часом, но пел и шутил по-прежнему. Недаром прозвали его в народе Дурды – Весёлым. Разве не весёлая работа – кормить голодных? Хватило бы только сил. И Дурды трудился, не зная ни сна, ни отдыха.

Но вот однажды пришла к пекарю соседка-вдова и мать семерых детей. Она сказала:

– Последние времена пришли, Дурды-ага: голодных в городе с каждым днём всё больше, а купец Азиз берёт уже не три теньга, а двадцать теньга за одну лепёшку.

Услышав эти слова, Дурды выронил из рук скалку, которой раскатывал тесто. Он сбросил передник, наскоро вымыл руки и, затянув потуже кушак, побежал на базар к лавке купца Азиза.

Перед нарядной лавкой стояла толпа голодных, а приказчики в пёстрых халатах во всё горло расхваливали перед бедняками чуреки, поджаристые и румяные, слов: но солнце, пышки сдобные, варёные в кипящем масле, и десятки сортов пешме – рассыпчатого, как сахар, печенья.

Дурды растолкал торгашей локтями и прямо прошёл в лавку. Посреди лавки на белой кошме сидел сам Азиз-ага и прихлёбывал чай из прозрачной китайской чашечки.

– Стыдись, купец! – крикнул Дурды с порога. – В городе голод, а ты продаёшь хлеб по такой цене, какой не слыхали ни отцы наши, ни деды! Ты спрятал в карман совесть, а имя пекаря навсегда покрыл позором!

Но Азиз-ага даже не посмотрел на чуречника. Он не спеша отхлебнул глоток ароматного чая и процедил сквозь раздушенные усы:

– Хлеб мой и цена моя. Что хочу, то и беру!

Так ответил именитый купец, и Дурды понял, что говорить с ним о совести так же бесполезно, как учить барана читать стихи.

Но мудрецы говорят, – всё проходит. Прошёл и этот тяжёлый год. Пришла новая, счастливая осень: хлеб созрел, и люди повеселели. Дурды-чуречник снова стал печь лепёшки из просеянной пшеничной муки и смазывать их настоящим хлопковым маслом. Он стал толстым и круглым, как шар, и весёлым, как скворец. Только Азиз-ага был невесел. Он сидел в своей лавке печальный и хмурый, потому что не мог уже брать за свои лепёшки в двадцать раз дороже и доходы его уменьшились. День и ночь он сидел и думал, на чём бы ему нажиться, но за плохие лепёшки люди не хотели платить деньги, а хорошие самому хозяину стоили дорого. Не зря говорит народ: одной рукой двух арбузов не схватишь; а этого-то и хотелось жадному Азизу.

И вот тогда он вспомнил о Дурды – Весёлом, который в голодный год без муки и без масла выпекал такие вкусные чуреки! Без сомнения, у чуречника была какая-то тайна, а если овладеть этой тайной, можно снова загребать золото обеими руками.

Что задумал богач, то и сделал. Он стал засылать своих людей к чуречнику, чтобы выведать у него тайну. Очень любил поговорить с людьми весёлый чуречник, но он знал словам цену; и приказчики Азиза вернулись ни с чем. Тогда купец стал засылать старух к жене чуречника; они кланялись ей и приносили подарки, но и жена чуречника указала им на порог. Она не приняла купцовых подарков.

Азиз-ага был горд, но ему так хотелось нажиться, что он позабыл свою гордость и послал к Дурды с поклоном своего любимого сына – звать чуречника в гости. Но бедный пекарь не пошёл к богачу Азизу. Делать нечего, пришлось купцу самому идти к бедняку хлебопёку. Он выбрал ночь потемнее, накинул поверх своего бархатного халата старый плащ из верблюжьей шерсти, чтобы никто не узнал его по дороге, и, петляя как лиса, пошёл на самый край города, к дому весёлого хлебопёка. Он подошёл к дувалу, прислушался и услышал весёлую песню.

– Ай, как может петь человек за такой тяжёлой работой! -удивился купец и вошёл в ворота.

Был поздний час, но огонь пылал в обеих печах – тамдырах. Жена чуречника, сидя на корточках, подбрасывала в пламя корни саксаула; маленький сын скоблил ножом деревянные лопатки для замешивания теста, а хозяин хлопотал возле двух больших глиняных чанов. Он засыпал уже в чаны муку и как раз собирался залить её водой из трёх больших кувшинов, как вдруг увидел знатного гостя. Пекарь усмехнулся в усы и с поклоном предложил Азизу сесть на почётном месте. Жена чуречника расстелила для гостя лучшую кошму, а сын поставил перед ним чайник, полный ароматного зелёного чая. Но купец даже не прикоснулся к угощению. Он попросил, чтобы жена и сын хозяина удалились. Дурды нахмурился, но спорить не стал, и они остались вдвоём. Купец сказал:

– Ты знаешь, зачем я пришёл?

– Догадываюсь, – с усмешкой ответил Дурды.

– Так знай же – я дам тебе пятьсот теньга, если ты научишь меня печь лепёшки без муки и масла.

Но чуречник ничего не ответил.

– Я дам тебе тысячу! – задрожав от жадности, прохрипел Азиз.

Дурды рассмеялся:

– Как же я могу взять у тебя деньги, если уверен, что ты не научишься? Ремесло моё не простое...

– Научусь! – закричал богач. – Ты только скажи, как это делают.

– Ай, рассказать просто, сделать трудно! – с поклоном развёл руками Дурды. – Едва ли пойдёт тебе в прок мой совет.

– Полторы тысячи! – застонал в нетерпении купец.

И Дурды начал:

– Хорошо. Ладно. Слушай. Эту тайну я узнал от отца, а отец – от отца своего отца...

– Ближе к делу! – прервал чуречника нетерпеливый Азиз.

– Ай, зачем спешить? – хитро подмигнул в ответ Дурды. – Кому повезёт, тому урюк сам в рот упадёт! Тайна моя проще, чем ты думаешь, почтенный Азиз-ага: когда я замешиваю тесто для моих лепёшек, я пою весёлую песню, ту самую, что слышал от отца, а отец мой – от отца своего отца.

Купец удивился, а Дурды продолжал:

– Но это длинная песня. Её нужно петь всё время, пока месишь тесто. И что бы я ни засыпал в чан – муку или толчёную глину, – но, как только песня кончится, в чане будет настоящее тесто. Катай его, засучивай рукава да пеки чуреки!

Дурды замолчал, а купец развёл руками.

– Уж этому я никогда не поверю! – А сам подумал: «Не зря, видно, распевал песни чуречник, когда я подходил к его дому. А вдруг его слова окажутся правдой?»

– Да, поверить трудно, – согласился с гостем Дурды. -То ли деды мои с песней соразмеряли время, то ли в песне есть чудесное слово, но чуреки всегда получаются такие, что съешь один и скажешь: «Давай ещё!»

– Вах! – крякнул купец и подскочил от нетерпения на месте: – Давай, ладно, пиши слова своей песни; я сегодня же испробую её на деле. Пиши скорее – от пробы вино не киснет!

– Э, нет, – засмеялся в ответ Дурды. – Я не отдам тебе песню даром. Но, чтобы никому не было обидно, давай попробуем её вместе; вдвоём с тобою замесим тесто и споём чудесную песню. А когда ты увидишь, что мои лепёшки из простой ячменной муки окажутся вкуснее сдобных, ты отдашь мне обещанные деньги.

«Хочешь мёду – полезай в улей!» – говорит пословица. Пришлось купцу скинуть свой бархатный халат и повязать передник. Пришлось ему взять в руки лопатку и размешивать в чане муку с водою. А Дурды – Весёлый, засучив рукава, погрузил по локоть руки в тягучее тесто и запел во всё горло весёлую песню:


Я зерно на чурек

Растолку, на чурек.

Я муку на чурек

Замешу, на чурек...


Ой, как ловко месил тесто весельчак Дурды! Он работал всё быстрей и быстрей, и всё громче звучала песня. Богач Азиз слово в слово повторял за хозяином песню и старался не отставать в работе. Но не спели они и половины песни, как лопатка натёрла мозоли на подкрашенных хной ладонях Азиза, а лоб покрылся горячим потом. Делать нечего – он бросил лопатку и, подражая Дурды, принялся месить тесто руками. Но и от этого ему не стало легче.

А Дурды продолжал петь как ни в чём не бывало. Он щебетал, как скворец, и тесто росло и пузырилось у него под руками.

От натуги Азиз-ага стал красен, как медный котёл – казан; глаза его помутнели, голос стал хриплым; а весёлый чуречник, ничего не замечая, заливался, как соловей весной:


Тесто бей на чурек,

Веселей на чурек!

Хочешь кушать чурек, –

Потрудись, человек!


– Постой! Пощади! Дай отдышаться! – застонал, наконец, Азиз-ага.

– Ай-ай-ай! Разве ты позволяешь своим работникам отдыхать, когда они месят тесто? – воскликнул Дурды. Тесто сядет и лепёшки будут с закалом! Не теряй времени, работай живее! – И он запел ещё веселее:


Тесто бей на чурек,

Веселей на чурек!..


Опять принялся Азиз за работу. Опять стал подтягивать песне. Но вскоре силы оставили его; толстяк качнулся и ткнулся носом прямо в чан с тестом.

Дурды закричал:

– Эй, Азиз-бай! У нас носом тесто не месят!

– Тсс... Тише! – испугался купец: – Ты опозоришь меня своим криком! – И принялся очищать свою бороду от липкого теста.

Дурды рассердился.

– А ты меси, меси тесто, не жди, чтобы оно прокисло!

– Не могу! – взмолился богач.

Дурды рассердился:

– Хитрец! – закричал он и замахнулся на гостя лопаткой. – Я вижу тебя насквозь. Ты выведал у меня половину песни и хочешь бежать! Плати деньги или меси тесто! Устали руки, – меси ногами, всё равно эти лепёшки пойдут на пробу, а не в продажу!

Богач заревел, как ишак в пустыне, и, делать нечего, сбросил с себя нарядные сафьяновые туфли, засучил шёлковые шаровары и полез в чан с тестом. А Дурды запел ещё голосистее:


Хочешь кушать чурек, –

Потрудись, человек!

Тесто бей на чурек.

Веселей на чурек!


Но знатный купец не умел месить теста ни руками, ни ногами. Напрасно он топтался в чане; крутое тесто только засасывало его. Он барахтался в липком месиве, но от этого погружался ещё глубже.

– Ай, тону! Ой, тону! – хрипел толстяк, захлебываясь в тесте.

– Терпи, – подбадривал купца неугомонный чуречник: – Терпи; песня уже подходит к концу! – И продолжал петь.

Но Азиз-ага так и не дослушал песни: он икнул и быстро пошёл ко дну. Только пузыри пошли по тесту.

Тогда проворный Дурды плюнул себе на ладони и за волосы вытащил богача из теста.

– Воды! – простонал Азиз.

Дурды глянул на гостя и рассмеялся: тесто висело у него на бороде и усах, капало с пальцев и толстым слоем лежало на плечах и на голове. Дурды зачерпнул из кувшина воду маленькой чашечкой-пиалой – и с поклоном подал купцу. Азиз жадно выпил воду и приказал:

– Подай мне три кувшина воды, чтобы я мог умыться!

– Эй, сосед! – глубоко вздохнул чуречник: – Разве ты не знаешь, что находишься в доме бедного человека, а вода у нас в городе на вес золота?

– Я заплачу! – в нетерпении закричал богач.

– Тысячу теньга за кувшин, – и я сам умою тебя, почтенный гость! – с улыбкой ещё ниже поклонился пекарь.

У Азиза глаза чуть не вылезли на лоб.

– Несчастный! Ты потерял рассудок! Где видано, чтобы за кувшин воды просили тысячу теньга?!

– Ай, вода моя и цена моя! Что хочу, то и беру! – звонко крикнул в ответ Дурды.

Услышав эти слова, купец вспомнил, как прогнал пекаря в трудный год, и понял, что пощады ему не будет. А на дворе уже рассвело. Просыпался город. Ревели ослы, на которых дехкане везли на базар молоко и дыни, брынзу, урюк и корзины, полные винограда. Гремели засовы на лавках, и женщины перекликались звонкими голосами, просыпаясь на плоских кровлях. Ребятишки, крича и смеясь, толпами высыпали на улицы, и горластый петух запел свою песню, встречая солнце.

Дурды присел на корточки и принялся причитать:

– Ай-ай-ай, как мне жалко тебя, сосед! Нет на наших улицах ни канав, ни арыков с водой, прозрачной, словно хрусталь! Если я тебя не умою, придётся тебе бежать в тесте через весь шумный город. А собаки у нас глупы. Боюсь, что примут они тебя за ячменную лепёшку и сдуру откусят тебе обе пятки! Ай-ай-ай, как мне жалко тебя, знаменитый Азиз-ага, почтеннейший из почтенных, именитейший из именитых!..

Азиз схватился за голову и, заплакав от злобы, сказал:

– Перестань кричать! Возьми скорее мой халат – там в кармане ты найдёшь три тысячи звонких теньга. Бери их себе, ненасытный, – и пусть провалится твой дом вместе с твоей проклятой песней!

***

В то же утро чуречник принёс на базар три корзины душистых, как мёд, лёгких, как облако, румяных, как солнце, густо смазанных сметаной лепёшек. Он остановился в хлебном ряду и принялся громко сзывать народ:

– Добрые люди, у кого в карманах вместо денег дыры!

Бедные люди, у кого нет другого богатства, кроме щедрого сердца!

Соседи мои, такие же нищие, как я сам!

Идите сюда и берите лепёшки даром! Таких лепёшек не едал сам шах-падишах!

Вокруг пекаря собралась толпа, а Дурды продолжал кричать:

– Знайте все, что купца Азиза загрызла совесть! Ему стало стыдно, что в чёрный год он собирал барыши с ваших лохмотьев! Идите же все ко мне – угощайтесь! Каждую пятницу он будет отдавать вам долг из моей корзины! Хватайте лепёшки, пока они не остыли!

Так кричал весельчак Дурды на весь базар; и люди ели чуреки, облизывая с пальцев горячее масло. А богач Азиз, сидя в глубине своей лавки, затыкал себе уши, чтобы не слышать звонких, как щебет скворца, криков весёлого пекаря.

Пословица говорит: «Кто одной рукой хочет схватить два арбуза, тот потеряет оба». Так было и с жадным Азизом.

Я всё сказал, пускай теперь скажет другой.

***

Чайханщик проворно подхватил пиалу и мелкими шажками подбежал к сидевшему в углу пожилому мужчине, одетому в полуевропейский костюм. На нём был шёлковый полосатый халат, из-под которого виднелся городской синий костюм с галстуком. Голову гостя покрывала каракулевая шапка.

Овез с поклоном протянул зелёную пиалу незнакомцу:

– Простите, товарищ, я не знаю вашего имени, но каждый посетитель мне дорог, как гость, и я рад назвать его своим другом. Прошу по-дружески, отведайте чаю из этой замечательной пиалы и расскажите нам что-нибудь, достойное внимания.

– Благодарю, ага, – вежливо отозвался незнакомец. – Большая радость услышать в пути слова привета, но я не могу принять от вас пиалы, потому что слышал здесь такие удивительные истории, после которых мне будет только совестно за своё неумение. К тому же я утомлён с дороги.

– А откуда вы едете, друг? – спросил любопытный кокандец.

– Из Хивы. Пробираюсь с машиною в Ашхабад.

– Из Хивы? – всплеснул руками кокандец.

– Ого! Ты слышал? На своей машине! – прошептал поражённый Бяшим, подталкивая в бок Амана.

Чайханщик рассмеялся:

– Хоть убей, не поверю, чтобы житель Хивы, несравненной древней Хивы, не знал хотя бы тысячи сказок, потому что город ваш живёт тысячу лет и сам по себе настоящая сказка!

– Да, много, очень много было в Хиве замечательных мастеров... – задумчиво подтвердил Бавам-ата. – Я знавал там одного ювелира...

– А я – искусного гончара!

– А я ткача!

– Верно, друзья! Немало было в старой Хиве прославленных мастеров, немало их и сегодня, но я-то не мастер рассказывать, – засмеялся хивинец.

– А вы попробуйте!

– Трудно только начать!

– Возьмись за нитку, весь клубок размотаешь!

– Хорошо, хорошо, – прервал хивинец поток восклицаний, готовый уже захлестнуть его. – Ладно, я расскажу. Понравится – хорошо, не понравится – не я виноват. Не я эту сказку сложил, от людей слышал.







Анна АЛЕКСАНДРОВА

Правдивые зеркала

Жил когда-то в Хиве золотых дел мастер. На всю страну славился он своим искусством, а на деле не умел смастерить простой булавки.

Анна АЛЕКСАНДРОВА

Ковер жизни

Разве я умею рассказывать! Совсем не умею! Другой говорит, слова, как петли на спицы, нижет; такой узор выткет – заслушаешься! И я знала такую женщину, только давно это было, очень давно.