Peskarlib.ru: Русские авторы: Анна АЛЕКСАНДРОВА

Анна АЛЕКСАНДРОВА
Тайна разбитой чаши

Добавлено: 29 сентября 2013  |  Просмотров: 2565


Друг мой, ты сказал «Коканд», и моё сердце запрыгало от этого слова. Я прошёл много дорог и видел много богатых стран, но нет для человека земли прекраснее, чем тот край, где он вырос и впервые увидел солнце!

Кто не знает Коканда, – тот не знает счастья! Кто не видел Коканда, – тот не видел чуда! Так я думаю.

Ты скажешь: в Коканде жарко. Я скажу: в Коканде щедрое солнце! Ты скажешь: в Коканде сухо. Я скажу: много воды в Коканде! Течёт по Коканду быстрый Сай и несёт людям прохладу, маки, красные как рубин, и тюльпаны, яркие как огонь, цветут на его берегах. А знаешь ли ты, какие огурцы вызревают в Коканде! Сладкие точно мёд, хрустящие, прохладные, заставляющие забыть о жажде и пробуждающие желание к пище! А сколько песен поют в Коканде, сколько чудных историй расскажут тебе старики про родную землю! И я расскажу вам одну из них.

Слушайте.

В древние времена правил в Коканде грозный и жестокий Мадали-хан. Он был так богат и имел столько сокровищ, что даже учёные мудрецы и те не могли сосчитать. его богатств. Но все сокровища хана не могли сравниться с драгоценной чашей – касой. Хотя и была она сделана из обыкновенной глины, но покрыта таким тончайшим узором, что его надо было разглядывать через китайское стекло, которое во много раз увеличивало рисунок. И тогда вы видели ветви граната с резными листьями и плодами, такими спелыми, что хотелось их сорвать и отведать на вкус. Онор-гюль – вот как назывался этот несравненный узор. Тысячу лет назад его создали искусные мастера Хорезма и тайну своего мастерства унесли в могилу.

Круглая, как солнце, голубая, как небо, красавица чаша стояла посреди дворца на золотой подставке, и сто воинов день и ночь охраняли её, и никто, кроме хана, не смел приблизиться к чаше – так дорожил ею всесильный владыка Коканда.

И вот однажды возвратился хан из похода. Он вернулся с победой и велел трубачам трубить себе славу. Трубачи – карнайчи подняли в небо свои саженные трубы и затрубили так громко, что стены дворца задрожали, а великолепная чаша упала и разбилась вдребезги. Узнав об этом несчастье, грозный хан так разгневался, что пламя вылетело у него из ноздрей. Три дня он не выходил из своих покоев, а на четвёртый призвал к себе лучших мастеров из гончарного ряда и приказал им заново склеить чашу, но так, чтобы не было видно ни одной трещины.

Гончары развели руками, но грозный хан затопал на них и закричал:

– Негодные! Если вы не исполните моего приказа и я замечу на чаше хоть одну царапину, каждый третий из вас будет повешен, а дома ваши я сровняю с землёй!

С ханом спорить не станешь. Гончары собрали в мешок осколки разбитой чаши и, печальные, вернулись в гончарный ряд. Всю ночь они разглядывали черепки, но даже самые ловкие мастера не могли придумать, как взяться за дело. И вот утром и стон и плач поднялись в гончарном ряду. Рыдали жёны, кричали дети, стонали старики и старухи, заранее оплакивая гибель своих кормильцев.

Тогда старшина гончаров, чернобородый Али, заткнул пальцами уши и сказал:

– Перестаньте кричать! Хан жесток, и слёзы детей не спасут нас от гибели! Вспомним лучше Усмана-агу и спросим у старика совета. В юности он был украшением гончарного ряда, – не поможет ли он нам в старости? Сто лет он живёт на свете, но до сих пор каждую пятницу присылает на базар полную арбу хурмача – больших кувшинов, и знатоки платят за них по двенадцать теньга, потому что даже в полдневный зной вода в них остаётся прозрачной и прохладной, как горный снег.

Нет коня – поскачешь на ишаке! Пришлось гончарам собираться в путь и ехать в далёкий кишлак Риштан к старику Усману.

Старый гончар усадил гостей на супе, покрытой пёстрым ковром – паласом – и приказал ученику и праправнуку Джафару принести мастерам зелёного чаю. Долго прихлёбывали чай гончары Коканда, долго перебирал старик черепки ханской чаши своими морщинистыми руками. Уже солнце поднялось на полдень, уже солнце склонилось к закату и по земле легли длинные тени, а старик молчал.

Наконец он покачал головой и сказал:

– Нет, эту чашу склеить нельзя.

Тогда гончары заплакали ещё громче, чем их жёны и малолетние дети, а старшина Али закрыл руками лицо и в отчаянии прошептал:

– Теперь, отец, нас никто уже не спасёт!

При этих словах слеза печали скатилась по белой как снег бороде Усмана. Он воскликнул:

– Эй, нет! Я не допущу вашей гибели! Ступайте к Мадали-хану и добейтесь отсрочки на год. Год – долгий срок, и никто не знает, что может случиться за год. Быть может, я догадаюсь, как склеить драгоценную чашу.

Целый год никто не видел Усмана-аги. Он заперся в своём доме и уже не присылал на базар своих кувшинов. А гончары, замирая от страха, ждали окончания срока.

И вот ровно через триста шестьдесят четыре дня все гончары города собрались на базарной площади, но никто уже не верил в спасение. В знак печали они разорвали на себе одежды и посыпали головы дорожной пылью. В знак горя их жёны надели синие покрывала, а дети так громко плакали, что смотреть на них было жалко. Но жестокий хан не знал милосердия, – его сердце обросло волчьей шерстью. На площади, перед своим великолепным дворцом, он приказал построить помост для казни, и палачи уже готовили верёвки. Наконец воины громко ударили в барабаны, возвещая начало казни, и несчастные гончары расстались с последней надеждой. Но именно в эту минуту все увидели старика Усмана.

Старый гончар медленно ехал на ишаке, бережно держа перед собой большой свёрток, укутанный мягкой кошмой, а следом за ним шёл его праправнук и ученик Джафар. Не спеша, как и следует аксакалу, Усман-ага приблизился к гончарам и, по обычаю, прежде всего отдал им привет-салям. Гончары взглянули на мастера и увидали, что за один только последний год он постарел больше, чем за все сто лет своей долгой жизни: руки его дрожали, а глаза почти не видели. Усман-ага сел на ковёр рядом со старшиной и знаком приказал Джафару развязать свёрток. И о чудо! О радость для глаз и сердца! Гончары увидели ханскую чашу! То, что было грудой осколков, кучею черепков, не более ценных, чем горсть земли, снова стало несравненной ни с чем красотой! Сколько ни разглядывали гончары чашу, сколько ни постукивали по ней тонкой камышинкой, чаша звенела серебряным звоном, и этот звон отзывался радостью в каждом сердце.

Ай-ля-ля! Тум-тум-дзы! Ходуном заходила площадь! Гончары плясали и пели, смеялись и плакали, и обнимали друг друга от счастья! Старшина взял в руки большое глиняное блюдо и стал обходить гончарный ряд. Женщины бросали на блюдо свои серьги и кольца, мужчины щедро бросали деньги, даже дети не хотели отставать от старших и клали на блюдо свои расшитые тюбетейки. Когда блюдо наполнилось до краёв, почтенный Али с поклоном поставил его у ног Усмана, но старый гончар не принял подарка. Он сказал:

– Я награждён уже тем, что своим трудом сохранил для людей эту прекрасную чашу, а для ваших жён и детей сохранил ваши жизни. Другой награды мне не нужно.

Тогда гончары роздали всё, что собрали, нищим, и бедняки громко прославили щедрость Усмана-аги. Сам грозный хан, увидев свою прекрасную чашу рождённой заново, приказал наградить гончара по-царски и прислал ему в подарок чёрного бесхвостого ишака.

Не прошло и недели, как слава о чудесном мастере разнеслась по всему Коканду. На площадях, на базарах, в каждом доме и даже в мечети все люди говорили одно и то же:

– Усман-ага владеет чудесной тайной! Он знает составы, связывающие и склеивающие без трещин, и разбитую вещь превращает в новую!

Гончары сказали: «Усман-ага уже стар, и дни его сочтены. Не должен ли он передать свою тайну нашему сословию?» – и стали собираться в дорогу.

Старшина и пять лучших мастеров надели пёстрые праздничные халаты и на горячих конях, как на свадьбу, поскакали в тихий кишлак, захватив с собой богатые подарки.

Старый мастер терпеливо выслушал гончаров. Опустив голову, он долго перебирал свою белую бороду восковыми пальцами, а потом ответил:

– В моём ремесле нет никакой тайны. Так же, как вы, я смешиваю глину с песком и водой, так же, как вы, обжигаю в печи кувшины, а потом их охлаждаю. Но с детских лет я горячо полюбил своё ремесло и стараюсь достичь совершенства во всём, что бы я ни делал – простой ли горшок для крестьянина, или чашу для великого хана. Другой тайны у меня нет, а эта тайна доступна каждому. Я всё сказал и большего сказать не могу.

Ни с чем ускакали гончары обратно в город, но они не поверили старику.

Некоторые из них даже бранили мастера за то, что он бережёт тайну для своих детей и внуков и не хочет открыть её своему гончарному сословию.

Так же подумал и Джафар – ученик Усмана и его праправнук. Он упал старому мастеру в ноги и со слезами сказал:

– Сжалься, о отец моего деда! Кроме меня и сестры моей Сурмахон, у тебя нет никого. С малых лет мы служили тебе и чтили тебя. Открой тайну своему ученику и праправнуку, и мы ещё больше будем беречь твою старость!

Но старый мастер не ответил Джафару ни слова. Он строго взглянул на юношу и молча ушёл в свою мастерскую, стоявшую в стороне от дома на берегу многоводного арыка.

С этого дня не стало мира в доме Усмана. С этого дня Джафар ходил по двору печальный как тень, а сестра его плакала, не осушая глаз. Даже бесхвостый ишак – подарок хана – и тот не хотел принимать пищи, а старик от зари до зари сидел один в своей мастерской за гончарным кругом и молчал, как камень. Ай, плохо, когда в семье нет мира!

Подошла пятница, и Джафар думал, что дед, как всегда, пошлёт его на базар продавать кувшины, но старик сам нагрузил на арбу посуду и поехал в город. Стыдно стало Джафару, что он так обидел деда, и горько от того, что дед ему не верит и не хочет поведать своей тайны. Он сел на траву у арыка и стал думать, как поправить дело. И вдруг услышал, что кто-то зовёт его тоненьким голоском:

– Джафар-джан, иди сюда! Скорее иди!

Сурмахон стояла в дверях мастерской и звала брата. Джафар испугался:

– Зачем ты вошла в мастерскую? Ты знаешь, что дед этого не любит!

Но девочка потащила брата к двери:

– Иди скорее! Он ничего не узнает, зато ты узнаешь о многом!

Джафар вошёл вслед за сестрой и увидел, что мастерская давно не убиралась. Пыль толстым слоем лежала даже на гончарном круге.

«Вот до чего я довёл старика!» – подумал юноша и чуть не заплакал. А проворная Сурмахон, как ящерица, скользнула в угол и, порывшись в кучах старой глины, вытащила оттуда большой свёрток.

– Возьми, – шепнула она брату, озираясь, как испуганный козлёнок: – Когда я приносила деду обед, он рассматривал эти черепки...

Дрожащими пальцами Джафар развязал мешок и – о, удивление! – перед ним были черепки ханской чаши! Черепки с чудесным узором, столетия назад нанесённым искусными мастерами сказочного Хорезма!

«Я всё сказал и большего сказать не могу! – вспомнил юноша слова старика. – С детских лет я полюбил своё ремесло и стараюсь достичь совершенства во всём, что бы я ни делал – простой ли горшок для крестьянина, или чашу для великого хана. Нет у меня другой тайны».

Свет истины прорезал тьму. Джафар понял, что столетний старик сам, своими дрожащими руками создал чашу не менее прекрасную, чем чудо Хорезма. Каковы же должны были быть искусство, терпение и прилежание старого мастера! Каких наград мог он требовать за свой беспримерный подвиг! Но он молчал. Только молчанием мог он спасти гончаров от казни и не навлечь на себя ханского гнева.

Опустив голову, Джафар вышел из мастерской. Теперь он знал, почему дед не выдал своей страшной тайны даже любимому ученику и внуку.

Поздно вечером заклубилась пыль на дороге. Джафар выбежал за калитку. Жалкий старик в заплатанном старом халате возвращался домой с базара на тряской арбе. Чалма на его голове выцвела от солнца, а старые глаза слезились. Но не дряхлого старика видел юноша: Усман-ага казался ему блистательным и могучим, всесильным богатырём – пехлеваном.

Он вышел навстречу деду и с почтением поцеловал его дрожащую руку. Глаза их встретились и сказали то, о чём молчали губы.

– Живи тысячу лет, мой ягнёнок, – прошептал старик. – Люби своё ремесло, и я обещаю, что ты достигнешь ещё большего совершенства, чем твой старый прапрадед. ..

И слова эти навсегда запечатлелись в сердце юноши.

Ай, Коканд! Каких мастеров нет в Коканде! Каких песен не поёт в Коканде народ! Какие истории рассказывают старики! Я рассказал вам одну из них, но есть и лучше. Приезжайте сами в Коканд послушать. Теперь туда поезд ходит!

***

Все засмеялись этой шутке и облегчённо вздохнули, точно отбросив этим вздохом грустные мысли, навеянные рассказом кокандца. Так радуется путник, увидев солнце на закате долгого дождливого дня. Рассмеялся и сам рассказчик. Он провёл сморщенной, чёрной от загара, рукой по своей седой, стоявшей торчком бородке, зажмурил глаза и, словно видя ещё вдали свой родной цветущий край, звонким голосом затянул:


Я в Коканде бывал,

Я Коканд повидал.

Кто сравнится с тобой,

О Коканд золотой!


Он пел всё громче и громче. Гости подхватили протяжный припев, и песня, подобно пару ароматного чая, поплыла по чайхане:


О Коканд золотой.

Кто сравнится с тобой! –


выводил кокандец на самых высоких, горловых вибрирующих нотах. Он пел, полузакрыв глаза от восторга, и пальцы его шевелились, словно перебирали струны дутара.

Но вот песня оборвалась. Кокандец вздохнул и обвёл глазами гостей.

– Но кому же я передам эту чудесную пиалу? – сказал он, обмахиваясь красным шёлковым платком. – Кому доверю высокую честь продолжать беседу?

В чайхане наступила тишина. Все с напряжённым вниманием следили, как маленький кокандец не спеша наполнял чаем зелёную пиалу. Вот он встал, поднял хрупкий сосуд на самых кончиках своих проворных пальцев и приблизился к высокому таджику с необыкновенно красивой густой бородой, отливавшей серебром и перламутром.

– Выпейте, почтенный Сафар-ага, мастер из мастеров и искуснейший из искусных! – с глубоким поклоном произнес кокандец. – Порадуйте нас своей беседой!

– Сафар! Знаменитый Сафар! Старейший из оружейников! – пробежал по чайхане почтительный шёпот, и со всех сторон полетели слова приветствий.

Неугомонный чайханщик даже всплеснул руками:

– О, если б я знал, что мою скромную чайхану посетит славнейший из славных, достойнейший из достойных, разве подал бы я гостям только по чашке чая? Нет, я устроил бы той – пир – на весь район! ..

Но гости нетерпеливо зашикали на чайханщика, ожидая, что скажет мастер.

Скупым кивком головы ответил старый таджик на слова привета и тихим голосом произнёс:

– Спасибо за честь, за привет спасибо.

Медленно, небольшими глотками он выпил чай, обвёл глазами собрание и начал так:

– Я не гафиз – певец, – а только простой оружейник. Я вряд, ли сумею занять вас достойно, мои друзья. Не знаю я ни сказок, ни песен, но если я расскажу вам о самом себе, не будет ли это поучительным для тех, кто ещё молод, и занимательным для тех, кто много прожил, но мало видел...

Помолчав, он приступил к рассказу.







Анна АЛЕКСАНДРОВА

Кинжал

Кто неволи и рабства не знал, не поймёт, Почему моя старость цветёт.

Анна АЛЕКСАНДРОВА

Змея и фазан

Эту историю слышал я от отца, а отец мой узнал её от отца своего отца.