Peskarlib.ru: Русские авторы: Александр ВЛАСОВ, Аркадий МЛОДИК

Александр ВЛАСОВ, Аркадий МЛОДИК
Красная черта

Добавлено: 1 мая 2013  |  Просмотров: 3275


Чиркун сидел на чугунной тумбе и сонно щурился на яркое приветливое солнышко. Прошлую ночь он недоспал. Надоедливый милиционер спугнул его с теплого насиженного местечка в одной из сторожек Летнего сада. И сейчас Чиркуну больше всего хотелось улечься где нибудь и вздремнуть. Он соскочил с тумбы и побрел к вокзалу. Он пошел не через вестибюль вокзала, а проулком, который вывел его на пути со стороны прибытия пригородных поездов.

От вагонов веяло теплом разогретого железа. Чиркун нашел открытое окно и влез в вагон. Делал он это с ловкостью циркача: разбег, прыжок, короткое усилие, перехват рукой – и рама оказывалась под животом. Еще усилие – и, дрыгнув ногами в воздухе, Чиркун очутился в вагоне.

Положив голову на локоть, он заснул на полке почти мгновенно, но с такой же быстротой и проснулся, когда в тамбуре щелкнула дверь. Неожиданные визиты кондукторов были не опасны. В худшем случае, Чиркун мог получить подзатыльник при встрече и пинок ноги при расставанье в тамбуре. Эка печаль!

Чиркун спокойно ждал, прислушиваясь к приближавшимся шагам. К его удивлению, в проходе показалась девчонка в кремовой кофточке с красным галстуком на шее.

– Ой! Мальчик! – воскликнула она. – Ты только не убегай! Я тебе все сейчас расскажу! Только не бойся и не убегай!

Чиркун хохотнул.

– А ты что – милиционер?

– Нет! Я звеньевая! Наш пионерский отряд уже существует два года, но мы пока ничего большого не сделали. И вот мы решили взять шефство над каким нибудь беспризорником. Ты ведь беспризорник?

– Я – Чиркун! – с достоинством ответил мальчишка.

– Ну да! Чиркун! – тотчас согласилась девочка. – Но ведь у тебя нет ни папы, ни мамы? Да?

– У меня их и не было.

– Вот вот! Такого мы и ищем!

Девочка подскочила к открытому окну и закричала громким ликующим голоском:

– Ребята! Сюда!

– Кого зовешь? – насторожился Чиркун.

– Звено!.. У нас семь человек.

– Все девчонки?

– Не ет! Пять мальчиков.

Чиркун встал с лавки. Он не понял, что это за звено, кто такие пионеры и чего они хотят от него. Он был бы не прочь поболтать с забавной девчонкой, доверительно смотревшей на него круглыми наивными глазами. Но разговор с пятью мальчишками его не устраивал. Особенно почему то испугала Чиркуна барабанная дробь, долетевшая с путей.

В тамбуре затопали. Дробь ворвалась в вагон. Чиркун ловко оседлал окно.

Девочка вскрикнула:

– Подожди! Подожди, пожалуйста! Не бойся! У нас будет хорошо!

Но Чиркун уже летел вниз. Спрыгнув на песчаную дорожку, он посмотрел по сторонам. Поблизости никого не было. Мальчишки уже вошли в вагон. Чиркун поднял голову и увидел над собой огорченное лицо своей собеседницы.

– Чиркун! Ну подожди же! – крикнула она и протянула к нему руку. – Мы тебя переоденем. Учить будем!

– Спасибо! – насмешливо ответил Чиркун. – Мое вам с кисточкой! – Он нырнул под вагон и оттуда добавил: – Нашли дурака!..

До этого дня Чиркуна беспокоили только милиционеры. Теперь забот у него прибавилось: надо было избегать встреч с мальчишками и девчонками в красных галстуках. Пионеры все чаще и чаще стали попадаться ему на дороге. И только опыт стреляного беспризорника помогал Чиркуну ускользать от них.

Дважды Чиркуна увидела все та же круглоглазая девчонка, назвавшаяся звеньевой.

– Чиркун!.. Чиркунок!.. Чиркушечка! – слышал он за спиной ее ласковый голос, но какая то сила гнала его прочь.

Он убегал, а спрятавшись в надежном месте – где нибудь в подворотне грязного проходного двора, – долго чувствовал досаду и тоску.

Однажды он поймал себя на предательском желании – попасть в руки своих преследователей. Он даже подумал с раздражением: «Бегать бы хоть научились! Такая орава, а одного словить не могут!..»

Смятение охватило Чиркуна. Стал он вялым, с лица не сходило унылое, недовольное выражение. На рынок за продовольствием он ходил теперь только один раз в день и добывал еду без прежнего вдохновения и проворства. Бывала, за полчаса Чиркун успевал «приготовить» себе обед из трех блюд. А сейчас его руки будто прилипли к засаленным карманам рваных штанов и не хотели вылезать оттуда за добычей. Он смотрел на домашнюю колбасу, небрежно разбросанную по прилавку, на отвернувшегося продавца и не решался действовать. В ушах звучал ласковый голос девчонки: «Чиркунок!.. Чиркушечка!..»

Но есть все же хотелось, и Чиркун продолжал крутиться вокруг продавца домашней колбасы. Наконец руки вылезли из карманов. Чиркун прицелился, готовый схватить самый аппетитный кусок… И в этот ответственный момент кто то тихо, но властно прогудел у него над ухом:

– Сын мой! Уйди от соблазна!

Рядом с Чиркуном стоял толстый высокий монах в черном одеянии.

– Пойдем со мной! – окая, сказал он. – Я не виню тебя. Мир суров, людей одолела гордыня! Никто не хочет помочь ближнему! Пойдем, отрок, я накормлю тебя и наставлю на путь истинный!

Раньше бы Чиркун сиганул в толпу – и пропал бы для непрошеного доброжелателя бесследно. Но монах встретился как раз тогда, когда в сознании беспризорника назревал перелом. Чиркун не побежал. Больше того, повинуясь мягкой широкой ладони, лежавшей на его плече, он вышел из рынка…

Монах привел Чиркуна домой, заставил вымыться, накормил его и, почесывая бородавку на мясистом носу, прочел длинную проповедь о божьем промысле. Из витиеватой, мудреной речи Чиркун запомнил только две мысли, достойные его внимания. Первая – ему предлагают еду, одежду и даже деньги. Вторая – от него требуют послушания и участия в невинной, по мнению Чиркуна, комедии. Ее то и назвал монах божьим промыслом.

– Пойми, отрок! – басил он. – Даже ложь, изреченная во имя Христа, священна. Трудные времена настали. Люди отвернулись от господа бога нашего. Помочь отступникам вернуться в лоно церкви – сие и значит вершить божий промысел и испить божественную благодать.

Божественная благодать не очень привлекала Чиркуна. Что касается божьего промысла… А чем этот промысел хуже того, каким Чиркун занимался на рынке? Судя по обеду, божий промысел обещал быть и прибыльным, и безопасным…



* * *



Напрасно звено Кати Смирновой ежедневно после уроков приезжало с Васильевского острова к вокзалу – излюбленному месту беспризорников. Чиркун пропал. Пионеры ходили по дворам, по закоулкам, «прочесывали» привокзальные пути и вагоны, караулили на рынке – Чиркун больше не появлялся. Несколько раз попадались похожие на него мальчишки – такие же обездоленные маленькие оборвыши. Но Катя ни за что не соглашалась заменить Чиркуна другим беспризорником: полюбился ей этот быстроногий востроглазый паренек.

У пионеров все было продумано до мельчайших подробностей. Они заранее определили, кто и по каким предметам будет заниматься с Чиркуном, составили «график жизни» и согласовали его с родителями. По этому графику Чиркун получал право на стол и постель у каждого члена звена по очереди. Дело было за Чиркуном, а он как сквозь землю провалился.

Из за него звено Кати Смирновой начало отставать по сбору лекарственных трав. Каждое воскресенье другие пионеры выезжали за город за ландышем и полынью. А звено Кати вместо интересной и полезной прогулки по лесам и полям бродило вокруг рынка и вокзала.

– Может, его забрали и отправили в дом беспризорников! – высказал предположение Сережа Голубев.

– Нет! Не может быть! – горячо возразила Катя.

– Почему не может быть?

Катя не знала, почему. Просто ей очень хотелось, чтобы Чиркун был в их звене! И она твердо верила: раз хочется, – значит, сбудется! И все же к концу недели ее уверенность поколебалась. Катя не решилась пропускать второе воскресенье и объявила звену, что с утра назначается поездка за город.

В вагоне ехали в то воскресенье какие то странные пассажиры: старухи в черных косынках, молодые женщины с болезненными детишками.

Сережа Голубев увидел знакомое лицо. Это была глухонемая Даша – семилетняя девочка, которая вместе с матерью и маленькой сестренкой Раей жила в Сережином доме, в подвальном этаже. Присмотревшись, Сережа заметил и Дашину маму. Она жадно прислушивалась к разговорам в вагоне.

Пионеры стояли в проходе между скамеек. У окна сидела старуха с кустистыми черными волосинками на подбородке. Она долго смотрела на ребят в красных галстуках и вдруг прошамкала глухим голосом:

– Калеки то всякие бывают… Но бог милостив – любых исцеляет: безногих и безруких, и таких вот, испорченных бесовским наваждением…

Старуха указала скрюченным пальцем на ребят.

– Посмо́трите, поды́шите святым воздухом – и скинете красные тряпицы!

Пионеры молчали. Они еще не разобрались что к чему. Заговорила соседка старухи – молоденькая женщина с грудным ребенком на руках.

– А что, бабуся, и слепенькие исцеляются? – спросила она, вкрадчиво заглядывая в бесцветные старухины глаза. – У меня родился сынок… Видел хорошо… Сам к соске ручонки протягивал! А потом бельмочки пошли… Сначала на левом, а теперь уже и на правом глазку… Не видит! Лампу поднесу – а он и головкой не пошевелит – света не принимает!

– Прольется божий свет – и прозреет твое дитя! – ответила старуха.

Женщина расцвела.

– Бабуся, миленькая, расскажи, что мне делать надо!

– Что рассказывать! Едешь не случайно… Сама знаешь. Посетила нас божья благодать! Молиться надо денно и нощно! Объявился святой мученик. Принес исцеление! В такую пору пришел… В страшную пору! Знать, Христос не оставил нас в беде!.. А твое дело простое: пожертвуй на храм божий да поднеси к великомученику свое чадо! И коли веруешь, – прозреет оно! И не такие прозревают!

– А ты сама видела? – страстным шепотом спросила женщина.

– За веру свою я и мук натерпелась, и чудес навидалась! Не здесь… В других местах… отдаленных. А здесь впервой это свершится! Вишь, народу то поднялось! Весь Питер едет! Вон – даже они к свету божьему потянулись!

Старуха второй раз ткнула пальцем в сторону пионеров.

Катя увела свое звено в тамбур, потому что увидела, как взъерошились ребята. Еще минута – и они бы ответили старухе по своему!

В тамбуре мальчишки дали себе волю.

– Старая ведьма! – горячился Сережа Голубев. – А эти дурехи слушают, раскрыв рот, и верят! И Дашкина мать – тоже!.. Почему ты нас увела?

Катя прикрыла ему рот ладошкой.

– Если бы вы умели вежливо разговаривать, я бы вас и не увела! – объяснила она. – Грубостью ничего не докажете! Разоблачить их – вот это было бы по пионерски!

– А что! – крикнул Сережа. – Поехали с ними! Возьмем и разоблачим! Это какой нибудь проходимец вроде Ивана Кронштадтского! Мне отец рассказывал, как он деньги драл за то, что ему руку целовали!

Ребята поддержали Сережу. Одна Катя попыталась отговорить пионеров.

– А трава? – спросила она. – Забыли? Мы и в прошлое воскресенье не собирали!

– За ней в любой день можно съездить! – возразил Сережа.

Катя уступила большинству. Ей и самой хотелось посмотреть на поповское «чудо».



* * *



Чиркун сидел на лавке в избе пономаря. Беспризорника было трудно узнать. Лицо у него округлилось, шея потолстела. Рядом с лавкой лежали два обшарпанных костыля. Чиркун стал калекой. Левая нога, обмотанная грязным бинтом и чуть прикрытая рваной штаниной, не сгибалась в колене. Но несчастье ничуть не отражалось на настроении Чиркуна. Он негромко, беззаботно посвистывал и поглядывал в окно: на церковь, на толпу, густевшую с каждой минутой.

Мальчишка был спокоен. Он знал свою роль и верил, что выполнит ее не хуже двух других оборванцев, пригретых монахом.

Когда зазвонили на колокольне, Чиркун подхватил костыли, проверил скрытую тесемку, поддерживавшую левую ногу в согнутом положении, и вышел на улицу, изобразив на лице плаксивую гримасу. Через минуту он залез в самую гущу толпы и пробился в первые ряды людей, стоявших напротив входа в церковь.

Справа он увидел своих «разнесчастных» товарищей. Щека у одного из мальчишек была обезображена волчанкой. У другого парша завладела половиной головы. Чиркун знал, что все это ловкая подделка. Но вокруг стояли настоящие калеки – страшные, отчаявшиеся, истерзанные болезнью люди. Привлеченные слухом о чудесном исцелении, у церкви собрались, казалось, мученики со всей земли.

Ужас охватил Чиркуна. Роль, которую он готовился сыграть, уже не казалась ему невинной и забавной. Он с радостью отказался бы от нее, но отступать было поздно и некуда: и сзади, и с боков стояла живая плотная стена.

Колокол умолк. Толпа затаила дыхание. Высокие церковные двери распахнулись. Прислужники с серебряными подносами вышли на паперть. В тишине раздались их гнусавые голоса:

– Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий!

Было слышно позвякиванье монет, дружно сыпавшихся на подносы.

Сбор пожертвований продолжался долго. На подносах выросли разноцветные горки меди и серебра. Деньги унесли в церковь. Прислужники вернулись с пустыми подносами и выстроились у дверей в два ряда.

Сотни глаз впились в темный проем церковного входа. Там, в полумраке, показалась человеческая фигура. Она шла медленно. Не шла, а плыла к свету. Белые одежды почти неподвижно висели на ней, закрывая ее до самой земли.

Фигура «святого» миновала черный коридор, образованный прислужниками, и предстала перед замершей толпой.

Из широких рукавов высовывались длинные сухие пальцы. Изможденное лицо прикрывали прямые бесцветные волосы. Выпуклый большой кадык судорожно двигался вверх и вниз по тоненькой шее.

Это был глубокий старец. Он стоял с закрытыми глазами. По впалым щекам безостановочно катились слезы.

Кто то зарыдал в толпе. И, как по сигналу, воздух огласился истерическими воплями и стонами. Сзади Чиркуна упала на землю и забилась в судорогах какая то старуха. Чей то высокий голос запел молитву.

К старцу подошел монах. Он благоговейно прикоснулся к его руке и, выставив вперед крест, повел «святого» по кругу вдоль передних рядов. Когда они поравнялись с Чиркуном, на беспризорника уставились огромные безумные черные глаза старца.

Чиркун задрожал и выронил один костыль. Но старец лишь на секунду остановился перед ним. Монах повел «святого» дальше.

После обхода, когда усмиренная дикими глазами старца толпа стояла в молчаливом оцепенении, вновь ударил колокол. «Исцеление» началось. Чиркун с ужасом готовился к этой минуте, проклиная себя за то, что променял бездомную жизнь на поповские харчи и медяки.

Старцу вынесли из церкви стул. Он сел, поднял к небу руки. Широкие рукава соскользнули вниз, обнажив бесплотные, с пергаментной кожей запястья и локти. Глаза у «святого» опять были закрыты. На стуле сидела мумия. Но вот дрогнули растопыренные пальцы. Руки стали медленно опускаться. Глаза открылись, и Чиркун вновь почувствовал на себе их жгучий взгляд. Левая рука старца протянулась к нему и поманила.

Чиркун икнул от страха, согнулся пополам, точно его ударили под ложечку, и, повиснув на костылях, отчаянно замотал головой.

– Подойди, сын мой! – прозвучал раскатистый басок монаха.

Несколько услужливых кулаков толкнуло Чиркуна в спину.

– Иди, шалопай! – раздался над самым ухом тонкий бабий писк.

– Повезло дуралею! – услышал Чиркун завистливый шепот, и большая нога в грязном сапоге одним ударом вышибла его из толпы.

Чиркун по инерции проковылял шагов пять, остановился и, как затравленный заяц, завертел головой.

– Чиркуно ок! – долетело до него. – Чирку у ушенька!

Чиркун узнал этот ласковый, теплый голос. Он пошарил по толпе растерянными глазами и наконец увидел Катю. Она и еще несколько пионеров стояли на поленнице дров, уложенных рядом с церковной сторожкой.

Чиркун не колебался. Между ним и поленницей никого не было. Он отбросил костыли, рывком разорвал тесемку на ноге и побежал к дровам.

Вокруг церкви воцарилось гробовое молчание.

Чиркун птицей взлетел на поленницу.

По толпе прошел глухой рокот. Но монах не дал ему разрастись в бурю.

– Сверши илось! – загремел его бас. – Ликуйте, братья и сестры! Чудо совершилось!

– Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий! – разноголосо закричали прислужники.

Чем окончилась эта комедия, ни Чиркун, ни пионеры из звена Кати не узнали. Не оглядываясь, они убежали на станцию и с первым же поездом уехали в город.



* * *



Осень в том году пришла ветреная, дождливая, скучная. Но в звене Кати Смирновой всегда было весело. Времени ребятам не хватало.

Чиркун в школу пока не ходил. По возрасту ему полагалось учиться в пятом классе, а по знаниям – во втором. Сидеть с малышами за одной партой он наотрез отказался, и ребята решили своими силами подтянуть его до уровня пятого класса.

Чиркун не ленился. Утром он учил уроки, заданные вчера, а с середины дня начинались занятия по расписанию. Часа в четыре приходила Катя – она была учительницей по русскому языку. В пять появлялся Сережа Голубев с учебником по арифметике. Каждый пионер занимался с Чиркуном по одному какому нибудь предмету. Все было как в школе: и журнал с отметками, и домашние задания, и старый будильник вместо звонка.

Жил Чиркун, как деревенский пастушок, – по очереди у каждого из семи пионеров звена. На улицу его не тянуло. А когда он ночевал у Сережи Голубева, то даже во двор не показывал носа. Сережа никак не мог понять, в чем дело. А объяснялось это просто. В один из первых дней, когда Чиркун еще только привыкал к новой жизни, его встретила во дворе Дашина мать. Женщина удивленно посмотрела на него. Лицо ее исказилось болью и ненавистью.

– Ах ты, окаянный! – заголосила она. – Ты еще жив? Тебя еще не покарал господь бог… Ирод! Сгинь с глаз моих!

Чиркун бросился на лестницу, вбежал на второй этаж и запер за собой дверь квартиры. Он подумал, что это одна из рыночных торговок, у которых он раньше промышлял еду.

Эту неделю Чиркун столовался и ночевал у Сережи. Двухэтажный каменный флигель стоял особняком в конце улицы на Васильевском острове. Родители Сережи занимали одну из двух квартир на втором этаже. На первом этаже тоже было две квартиры. А еще ниже, в полуподвале, находилась пятая квартира, в две небольшие комнаты с подслеповатыми окнами. Здесь жили Даша, Рая и их мать – Марфа Кузьмина. Она работала посыльной в каком то учреждении в районе Невского. А дочерей уводила на день куда то на Карповку к своей сестре.

Другие квартиры днем тоже пустовали. Чиркуну никто не мешал сидеть за учебниками и наверстывать упущенное за годы беспризорной жизни. Лишь изредка, когда сестра Марфы была занята, Даша и Рая оставались дома. В эти дни до Чиркуна долетал плач маленькой девочки.

Сегодня был как раз такой день. Не успел Чиркун сесть за стол, как снизу донесся плач – проснулась Рая. Капризничала она недолго. В доме опять стало тихо. Ничто не отвлекало Чиркуна, но он никак не мог сосредоточиться. Последнее время ему было трудно оставаться одному. Он все больше и больше привыкал к ребятам и чувствовал без них какую то пустоту. Ему хотелось не расставаться с ними: вместе ходить в школу, готовить уроки, участвовать во всех делах Катиного звена.

За окном бушевал осенний ветер. Он дул с моря, сердитый и порывистый. Дребезжали стекла, на крыше грохотало железо, свистело в трубе. Тоскливая была погода. И на сердце у Чиркуна было невесело. Он знал, что сегодня его одиночество кончится нескоро: у ребят после уроков пионерский сбор. Катя вчера предложила Чиркуну прийти на сбор.

– А кто будет? – спросил Чиркун.

– Как кто? Пионеры – ответила Катя. – Ты хоть еще не пионер, но тебе можно.

Чиркун был самолюбив.

– Не пойду! Мне поблажек не надо! – сказал он. – Я уж один… посижу…

Ребятам стало неловко. Катя смутилась и, чтобы выправить положение, сказала, краснея и сбиваясь:

– Мы тебя все любим, Чиркунок… Ты не подумай плохого… Каждый все бы отдал тебе… А принять в пионеры… Это не просто. Тут показать себя надо… Организация то ленинская! Не всякий может… Но ты, конечно, сможешь! Во первых, надо с учебой подогнать… А потом вообще…

Здесь Катя запнулась и замолчала, не зная, как закончить. Помог ей Сережа Голубев. Он спросил у Чиркуна:

– Можешь дать нам клятву, что ты уже настоящий ленинец?

В этом слове Чиркун чувствовал что то необъятное, великое, никак к нему, Чиркуну, не относящееся. Он молча потряс головой.

– Ну вот, видишь! – с облегчением произнесла Катя.

Обедал Чиркун один. Разогрел суп и жареную картошку, которую приготовила утром перед уходом на работу Сережина мать.

После обеда Чиркун посидел у окна, наблюдая за лохматыми тучами, проносившимися низко над городом, а потом прилег и заснул под беспрерывный посвист ветра. Ему приснился пожар, били какие то колокола.

Вскочив с кушетки, он с беспокойством оглядел комнату, затем побежал на кухню. Но и там все было в порядке. Чиркун так бы и не понял, что встревожило его. Но с улицы вторично долетели лихорадочные удары колокола пожарной команды. «Где то горит!» – подумал Чиркун и выскочил во двор.

На город надвигалась беда. Люди уже выбежали из домов и метались из стороны в сторону. Из канализационных люков растекалась по мостовой вода. Пожарники выехали спасать людей не от огня, а от воды. Нева наступала на город. Над крышами и по улицам остервенело метался ветер.

Чиркун никогда не видывал наводнения. Он растерялся и, сам не зная зачем, побежал к Неве. Порой ему казалось, что он еще спит и видит все это во сне. Но под ногами захлюпала вода. Он остановился, по старой привычке присел на тумбу, поджал ноги и с затаенным дыханием огляделся.

Вокруг в надвигавшихся сумерках бежали по воде люди, тащили узлы, сундуки. На лестницах что то гремело и падало. Жители нижних этажей переносили наверх домашний скарб.

А вода все прибывала быстро и неудержимо. Чиркун уже не сидел, а стоял на тумбе. Прислонясь спиной к стене, он смотрел на превратившуюся в канал улицу и не шевелился от страха.



* * *



Нева вышла из берегов и на Васильевском острове, и на Петроградской стороне. Даже на Невском всплыла торцовая мостовая.

На одной из улиц, прилегавших к этому проспекту, стояла извозчичья пролетка. Какие то женщины в черных платках суетливо грузили на нее небольшие ларцы и свертки. Когда погрузка закончилась, из подъезда торопливо вышел монах. Не глядя ни на кого, он мелко перекрестил согнувшихся в поклоне женщин, приказал извозчику:

– Трогай с богом! Да побыстрей!..

Но тут с противоположной стороны улицы к пролетке бросилась женщина. Это была Марфа Кузьмина. Она узнала монаха. Тогда – в день несостоявшегося из за Чиркуна чуда – он вел старца.

– Отец святой! – завопила Марфа. – Спаси ради Христа деток моих!

– Бог поможет! – ответил монах.

– Одни они остались! – причитала Марфа. – Вознеси господу нашему молитву свою! Пусть отведет беду от деток безвинных!

– Надейся! Надейся и не ропщи! – нетерпеливо проговорил монах, пытаясь выдернуть полу из рук Марфы. Но женщина вцепилась крепко.

– Помолись, батюшка! – со слезами просила она. – Помолись сейчас!

Монах рассвирепел.

– Отцепись, глупая баба! – прогремел он басом и толкнул извозчика в спину.

Пролетка тронулась. Женщины в черных платках исчезли. Лишь Марфа продолжала стоять посреди улицы. Она не спускала глаз с пролетки, увозившей монаха с ларцами и узлами подальше от взбунтовавшейся Невы.

Марфу привел в себя чей то грубоватый голос.

– И верно, глупая ты баба! – произнес дворник. – Чего стоишь – беги к детям! Беги, говорю!

– Куда бежать то? – спросила Марфа. – Они на Васильевском. Туда и вплавь нонечь не доберешься… Одна надежда – на бога!

– Дура! На людей надейся!.. По городу спасательные команды разосланы – спасут и твоих детишек…



* * *



Чиркун не знал, сколько времени простоял на тумбе. Из оцепенения его вывел детский плач. Он вспомнил плакавшую утром Раю и темную лестницу, ведущую в полуподвал.

«Утонут», – с ужасом подумал мальчик и прыгнул в черную холодную воду. Широко размахивая руками, он побежал к дому. Вода мешала. Одежда сразу намокла до пояса, но он все бежал и бежал вперед.

Двор Сережиного дома превратился в озеро. Вода уже перехлестнула через каменную ступеньку у входа на лестницу и, булькая, вливалась в коридор. Окна полуподвального этажа сантиметров на пятнадцать возвышались над землей. Вода достигла рам и коснулась нижнего обреза стекла.

Подбежав к дому, Чиркун заглянул в одно из подслеповатых маленьких окошек и крикнул:

– Дашка!.. Дашка!

На втором этаже распахнулось окно и кто то крикнул оттуда:

– Никого там нету! Их утром мать увезла…

«Как же увезла? – подумал Чиркун. – Я же слышал – Райка плакала…» Ничего не сказав, он вошел на темную лестницу и стал ощупью спускаться в подвал. Вода бойко бежала вниз по ступеням. В темноте ее плеск был оглушительно громким. Чиркуну казалось, что он спускается на дно колодца. Но он продолжал шагать со ступеньки на ступеньку, пока не почувствовал под ногами цементный пол подвала.

Мальчик остановился и хотел снова позвать Дашу, но тут же вспомнил, что глухонемая не услышит.

Сквозь бульканье бегущей по лестнице воды долетело чуть слышное всхлипыванье, а потом знакомый плач. Перебирая руками по стене, Чиркун побрел по воде к двери и услышал испуганное мычанье Даши. Впереди вспыхнула спичка, осветив стоящую в дверях смертельно испуганную девочку.

– Не бойся! – крикнул Чиркун и снова вспомнил, что Даша ничего не слышит. Тогда он протянул к ней руки и заставил себя улыбнуться. – Не бойся! – повторил он, стараясь придать лицу самое ласковое выражение.

Но Даша будто не видела его. Она смотрела на водопад, бурно сбегавший по ступенькам лестницы. Спичка догорала. Девочка перевела взгляд на потухающий огонек, глаза ее совсем округлились от ужаса. Она покачнулась. Чиркун подхватил ее и поволок к выходу. А сзади в темноте подвала, захлебываясь от крика, плакала Рая…



* * *



Пионерский сбор был прерван. Ребят выстроили по тревоге, и они всей школой побежали на табачную фабрику помогать рабочим спасать от наводнения бумагу и табак. Пионеры не ушли с фабрики, пока не опустели склады.

К вечеру откуда то появились лодки. Сережин отец – мастер гильзонабивного цеха – подогнал к красному уголку лодку и погрузил все Катино звено. Подталкиваемый шестами, ялик миновал фабричные ворота.

Ребята сидели усталые и задумчивые. Они смотрели по сторонам и не узнавали знакомые места. Васильевский остров принял фантастический вид. Электричество потухло. Линии и проспекты превратились в бурные реки. Безмолвными громадами стояли темные дома. Редкие огни факелов и фонарей зловеще отражались в черной воде.

В пылу борьбы с наводнением никто из пионеров не думал о собственном доме. Зато сейчас все вспомнили о своих квартирах и вещах.

А течение, будто насмехаясь над ними, несло навстречу лодке то полосатый пружинный матрац, то перевернутый вверх ножками стул, то дверь, сорванную водой с петель…

Все пионеры из Катиного звена жили не ниже второго этажа. Это успокаивало. Ребята видели, что вода не поднялась так высоко. С родителями тоже ничего не могло случиться. И тогда вспомнили о Чиркуне.

Первая заволновалась Катя.

– А что с ним может быть? – сказал Сережин отец. – Сидит небось у окна да на воду, смотрит.

Но это предположение никого не успокоило. Только сейчас пионеры по настоящему почувствовали, какую ответственность взяли они на себя, приютив беспризорника.

Не сговариваясь, ребята усиленно заработали шестами, и лодка полетела к Сережиному дому…

Все трое – Чиркун, Даша и Рая – были на кухне. Даша в широком фланелевом халате стояла у горевшего примуса и развешивала над огнем свою одежду. Рая сидела на полу. Чиркун кормил ее с ложечки размятым картофелем.

За этим мирным занятием и застали их ребята.

Чиркун смутился.

– Чуть не утопли, – объяснил он, виновато глянув на Сережиного отца. – Дашка спала, ничего про наводнение не слышала… Вот и пришлось мне их… В подвале, там некуда – вода… Может, что не так?

Чиркун вторично посмотрел на Сережиного отца. Тот шагнул к нему, схватил за плечи, прижал к себе.

– Так, сынок! Все правильно!..

Ребята бросились к Чиркуну, а на лестнице раздался протяжный отчаянный вопль, прерываемый причитаньями.

– Детушки мои!.. Оставила вас на погибель… Господи, за что такое наказание?..

Катя распахнула дверь и крикнула в темную глубину лестницы:

– Тетя Марфа! Живы девочки – и Даша, и Рая!.. Сюда подымайтесь!..

* * *

К углу большого дома подошли двое рабочих: один с рулеткой, другой с ведром и кистью. На стене появилась жирная ярко красная черта.

Рабочие пошли дальше, а из за угла показался Чиркун, на шее алел галстук.

Сегодня утром его приняли в пионеры.

Он заметил красную черту на доме, но не понял, что это такое. Подошел поближе, подумал и наконец догадался: красная полоска указывала уровень, до которого дошла вода.

Бывший беспризорник долго смотрел на черту. И снова перед глазами ожили картины наводнения: полузатопленный подвал, бледное, освещенное спичкой лицо Даши… Потом почему то припомнились более отдаленные события. Во время беспризорной жизни тоже было немало переживаний.

Но все это осталось позади.

Чиркун смотрел на красную черту, и ему казалось, что именно она отгородила его от прошлого.







Александр ВЛАСОВ, Аркадий МЛОДИК

На старом жальнике

Новость облетела всю деревню. Бабы собирались у колодцев и судачили, прикрыв рты углами головных платков, кивали головой в сторону стоявшей на отшибе избенки.

Александр ВЛАСОВ, Аркадий МЛОДИК

Полыновский улей

Нижняя часть города называлась Полыновкой, верхняя – Ярусами. Полыновцы селились на сыром полуострове, образованном слиянием двух рек.