Peskarlib.ru: Русские авторы: Эдуард ШИМ

Эдуард ШИМ
Приключения Зайца

Добавлено: 24 ноября 2012  |  Просмотров: 5958


I

Все мои напасти, братцы, начались в конце весны.

Уже черёмуховый снег на землю осыпался, птицы уже свили гнёзда и начинали примолкать; у врагов наших — волков да лисиц — народились щенки, а мы, зайчата-настовички, давно подросли, осмелели и сделались совсем похожими на взрослых красивых зайцев. Было утро, и я собирался где-нибудь залечь подремать. Я только что побывал на деревенском поле, позубрил там клеверку — такого мокрого, холодного от росы, приятного — и теперь ковылял, не торопясь, вдоль опушки. Эх, думаю, зайду сейчас в лес, доберусь до тёплой песчаной гривки и залягу под кустом, — таково-то хорошо! Подрёмывай весь день

Но не тут-то было.

Вдоль опушки тянулась человечья заброшенная тропа. Наверно, когда-то люди на водопой тут ходили. Перескочил я через эту тропку, и вдруг моя задняя лапа провалилась — щёлк! — ударило меня, и сунулся я носом в траву.

Хочу прыгнуть, дёргаюсь, а лапу кто-то цапнул и держит. Хоть я и храбрый зверь, но тут у меня в глазах помутилось... Кабы знать, кто схватил, может не так страшно было бы. А то ведь непонятно, кто тебя держит, и от этого — самый ужасный ужас.

Дёрнулся я что есть сил — подалось. Комок земли вывернул, лапу вытянул, а на лапе то батюшки мои...

Это я уже после узнал, что у меня на лапе было. А тогда — ещё сильнее настращался.

Висит на лапе чёрное, круглое, переплетённое, будто кривые сучья. Вроде бы неживое, а лапу зубами холодными закусило!

Оказывается, был это, братцы, капкан. Когда люди хотят Волка изловить, Росомаху или там ещё кого, то прячут в разных местах капканы. Это страшные и непонятные штуки. Сидят как мёртвые, но, если дотронешься, — вдруг оживают, защёлкивают свою пасть и держат тебя до прихода человека...

Так мой капкан, братцы, был для Крота поставлен. Когда-то шёл по тропке человек, заметил кротовую нору и спрятал в неё капкан. А потом или забыл про него, или не смог это место найти. Нора кротовая осыпалась, травой заросла, сверху ничего не видать... Но капкан-то всё равно сидел под землёй настороженный — ждал-поджидал... А я в него и втяпался.

Ох, и досталось мне... Уж как я его ни тряс, как ни возил, как ни сбрыкивал — не слезает капкан, да и всё тут. Хоть волком вой!

Кидался я туда-сюда, невесть сколько ползком прополз, наконец забился в кусты и лежу, плачу. Ну думаю, настал мой последний час...

У Зайца-то в чём спасенье? В ногах, сами знаете! Бывало, и от Лисы удерёшь, и от Совы отобьёшься, на спине лёжа, и от охотников уйдёшь, следочки запутывая... А теперь что делать? Любой враг меня словит!

II

И вот лежу я в кустах, а где-то рядом волны плескаются, по корням пошлёпывают. Сгоряча-то я и не заметил, как на берег озера попал.

И кажется мне, что это не вода разговаривает, а невдалеке собаки загавкали, бежит кто-то, сопит... Вот сучок хрустнул... Камешки покатились...

— Нет, и впрямь кто-то бежит!

Глянул я вверх, а на обрыве раздвинулись ветки... что-то серое мелькнуло... и показалась Волчица.

Никогда я, братцы, её так близёхонько не видел. Знал, конечно, что есть в нашем лесу волчья семья, и следы ихние иногда встречал, и даже помнил местечко, где они воду пьют. Но только нос к носу не сталкивался — везло мне...

А сейчас Волчица стояла совсем рядом.

Была она худющая, с отвислым брюхом, а пасть у неё была в чём-то зелёном. Не то траву ела, не то измазалась. Волчица стояла и нюхала воздух.

И я смотрел, как у неё нос морщится. Он шевелился и блестел, как облизанный.

Наверное, сверху Волчице было трудней меня заметить. Если бы заметила, то прыгнула бы сразу, — чего тут раздумывать...

Но она ещё не видела меня, только принюхивалась мокрым своим носом, а потом начала потихоньку спускаться. Конечно, я и не думал удирать. Смешно — с капканом на лапе... Куда уж тут удерёшь. Я лежал и смотрел, как она идёт.

Чем она ближе подходила, тем у неё сильнее морщился нос. И наконец она меня заметила.

Мы глазами встретились.

И я видел, как глаза у неё сперва удивились, дрогнули, а потом сразу нацелились на меня.

И она сжалась, чтобы кинуться.

И тут стряслось что-то совсем неожиданное. Зашумел по деревьям ветер, кругом затрещало, задрожало... Земля подо мной качнулась и вдруг — ухнула куда-то вниз.

III

Вы знаете, братцы, что лесные озёра зарастают? Вода затягивается всякими травами, невкусным мхом. И этот слой всё толще и толще делается, после на нём кустики вырастают и даже деревья. А внизу-то, на глубине, всё равно — вода... Вот спросите у Крота, он вам подтвердит.

Ну вот, кусок такого болота отвалился и поплыл прочь от твёрдой земли. И я очутился на плавучем острове.

Сначала-то я обрадовался. Когда берег рухнул, Волчица испугалась и шмыгнула в кусты. «Значит, — думаю, — опять тебе, Заяц, повезло!»

Но потом я немножко очухался, поглядел вокруг — и снова настращался отчаянно...

Остров был не очень маленький: прыжков в двадцать в ширину и чуть побольше в длину. На нём болотная трава росла, кустики противного багульника и две сосны. Но земля-то под лапами у меня так и ходила ходуном, изгибалась на волнах... Ведь она была тоненькая! И кусочки от моего острова всё время отваливались, и он делался меньше и меньше.

Пройдёт немного времени, волны размоют моховую подстилку, корни, переплетённую траву — и тогда остров развалится совсем.

А я, с капканом на лапе, до берега, конечно, не доплыву...

«Эх, — думаю, — уж лучше бы мне очутиться в волчьей пасти. Конец — так сразу. А то сидеть да погибели ждать ещё хуже...»

Дул ветер, волны бежали по озеру, и мой остров плыл совсем так же, как у людей плавают лодки под парусами.

Берег всё удалялся, удалялся, вот уже моим заячьим глазам ни травы не различить, ни кустов, а вот и деревья стали синенькой полоской. Кругом — одна вода, и волны бьются в остров и белыми своими зубками отгрызают кусочек за кусочком...

IV

Остров был уже на середине озера, когда в небе вдруг появилась большая птица. У неё крылья были угловатые, широкие, хвост прямой, словно откушенный. А клюв загнут крючком.

Догадались, кто это был? Конечно, она самая — Скопа... В когтях она тащила рыбину.

Скопа — птица-рыболов, и я ничуть не удивился, что она рыбину тащит. Я только не понимал, зачем она к моему островку летит: чего ей здесь надо?

Хоть она и рыболов, но всё равно — ну её... Клювастая да когтистая!

Забился я под ветки, глаз на неё скашиваю. А она покружилась и садится на сосну.

И я увидел, что на сосне — большое гнездо, целая куча веток уложена. Скопа села туда и закопошилась, закопошилась. Слышно — запищали в гнезде. И я понял, что там — птенцы, а Скопа их кормит.

Наверно, когда остров уплыл, Скопа прилетела на прежнее место и не могла найти гнезда. А после всё-таки нашла, но птенцы за это время очень проголодались — уж так они пищали, так пищали...

И я сообразил, что Скопа теперь всё время будет жить рядом со мной. И если сейчас меня не заметила, то потом непременно заметит. И сцапает.

Я видел, как она рыбину поймала. Летела над водой, и вдруг вниз, вниз, когти растопырила, вперёд выставила... Хвать! И поднимается со щукой. Рыбина бьётся, хвостом хлещет, а Скопа несёт её легко, будто головастика.

«Вот, — думаю, — и меня так же... Хвать! — и очутишься в гнезде. Ещё тёпленьким».

Весь день я глаз не сомкнул, трясся. А ночью боялся есть — вдруг веточкой хрустнешь, а Скопа услышит... Позубрил травинки, которые под носом были, и только ещё сильнее живот подвело. И пить мне хотелось ужасно. Вода рядышком плещется, а я боюсь из-под куста вылезти.

Ночь светлая была, вода — как молоко белеет. Вижу — вдалеке какая-то птица проплыла. Чёмга, наверно. Потом показалась водяная Полёвка на плотике из травы. У неё плотик лёгонький, и она обогнала наш остров и уплыла куда-то в камыши.

Под самое утро Лось переплывал через озеро. Сна чала вдали рога показались — как будто дерево коря вое плывёт. Потом слышно — пыхтит, плескается, и голова горбоносая качается над волнами.

Лось мимо плыл и вдруг повернул к нашему островку. Вот беда-то! Ведь он одним копытом наступит — перевернёт весь остров! Но Лось, наверно, разобрал, что это не твёрдая земля, вздохнул шумно и направился к берегу.

А утром, на зорьке, начала рыба играть. Как бух нет, как плеснёт! Круги по воде расходятся. Скопа в гнезде проснулась и опять улетела за рыбой.

И в это время объявился ещё один жилец на нашем острове.

V

Я сижу под кустом, со страшного гнезда глаз не свожу. Не пропустить бы Скопу, когда вернётся!

И тут по веткам рыжее такое шмыг-шмыг... В гнездо скопиное — скок! Куница.

Уж я не знаю, отчего я раньше её не приметил. Наверное, тоже пряталась, пока голод не выгнал...

Скокнула куница в гнездо, — смело так, не раздумывая... Но птенцы-то, видать, уже не беззащитные были, потому что Куница два раза вылетела из гнезда, и пух вился, и шерсти клочки... Досталось Кунице на орехи!

Но потом всё смолкло. Только рыжий хвостик торчал над краем гнезда и подрагивал аппетитно...

Едва Куница успела спуститься вниз и удрать, как показалась вдали Скопа. Покружилась над гнездом и села рядом на ветку.

Кто её знает, чего она там увидела, о чём думала. Но только не кричала, не волновалась, а сидела неподвижно, как будто спала.

Уже день кончался, солнце закатывалось, а Скопа всё сидела, и было непонятно, живая она или уже мёртвая.

Потом расправила крылья, поднялась высоко и улетела к берегу.

Больше она к нам не возвращалась.

VI

Улетела Скопа, но страхи мои не кончились. Куница проспится после сытного завтрака, станет рыскать по острову и...

Куницы-то — они злющие да кровожадные!

Хорошо ещё, что наш островок утром начал подплывать к берегу. Я и про капкан забыл, и про все опасности — стоял столбиком и глядел, как земля приближается.

«Только бы, — думаю, — вылезти на бережок, а там уж авось придумаю, что дальше делать»...

Вот уже виден луг зелёный, папоротник, кротовые кучки... Ещё немножко — и причалит наш остров.

Но тут новая беда стряслась. Наткнулись мы на мелкое место, на песчаную подводную горку; внизу зашуршало, заскреблось — и наш остров остановился.

Крепко мы застряли — даже сильный ветер не смог нас больше сдвинуть.

И самое обидное — до берега-то оставалось лапой подать! Всё до последнего листка вижу, а перебраться не могу: опять глубина начинается, прыгну в воду — и утону со своим капканом...

Днём началась гроза; в лесу многие деревья выворотило, и на нашем острове тоже упала сосна. Та самая, на которой Куница схоронилась.

Куница осталась цела, я видел, как она соскочила в воду, заколотила лапками и поплыла к берегу. Только — хвостик торчком! Очень было завидно, что я так не могу.

Вот и остался я на острове один-одинёшенек. Бояться теперь некого, но и надежды на спасенье тоже нет... Иногда птицы ко мне залетали, крысы водные наведывались... Но долго никто не задерживался, — все могли перебираться, куда захотят. Один я ковылял на трёх лапках, как привязанный. А корма на островке оставалось всё меньше и меньше, и я понял, что скоро придётся мне помирать голодной смертью.

VII

Я подстриг до корней всю траву, обгрыз даже противно пахнущий багульник, начал жевать сосновую кору... А дни шли за днями, и озеро не мелело, оставалось таким же глубоким. И по-прежнему отделяла меня от берега широкая полоса воды.

Я так ослаб, что уже и ковылять не мог, а только лежал на одном месте. Солнце пекло, а на моём островке теперь не было даже тени.

От жары и голода у меня все качалось перед глазами, и я не сразу заметил, что на берегу, над лесом, курится белый дым.

К вечеру дым стал густой; он тянулся над лесом, как грозовая туча. И ночью, в темноте, на берегу, вдруг стали мигать красные огоньки, — знаете, вроде как в деревне, в человеческих жилищах. Но я знал, что никакой деревни там не было, а огоньки множились, росли, и до меня долетел запах гари...

Начался лесной пожар.

Всю ночь из лесу к озеру выбегали лесные жители. Были тут и неуклюжие барсуки, и быстрые косули, и огромные лоси, и незаметные головастые волки. Никто не трогал друг дружку, а все бежали рядом, прыгали в воду и плыли на другую сторону озера. Спасаясь от огня, туда же летели птицы и писклявые летучие мыши.

Огонь надвигался быстро, вскоре уже весь берег был в дыму и воздух сделался горячим и едким. Искры сыпались в воду и шипели, как змеи, а вскоре начали долетать и до моего островка. А я не мог встать, лежал между корнями сосны и задыхался от дыма...

Вот-вот вспыхнут на острове сухие сучья, мох и одинокая сосна. Первым, конечно, загорится пустое гнездо Скопы, — как раз над моей головой...

VIII

Когда рассвело, на берегу, показались люди, — изредка сквозь дым было видно, как они что-то несут на спинах, машут друг дружке. Я догадался, что люди дерутся с огнём. Для них он тоже — страшный враг, как и для нас.

Потом люди выбежали на берег, залезли в лодку и поплыли прочь. Я подумал, что им не удалось испугать огонь. Я ведь совсем ничего не знал про людей. Я решил, что огонь оказался храбрей, и люди бегут от него, как ночью бежали еноты, белки и лоси.

А затем случилось самое непонятное...

На берегу вдруг ударил гром, к небу полетела чёрная земля, целые деревья, камни. И поднялся такой ветрище, что я вовсе оглох и ослеп, а мой островок подскочил на волне и отлетел сразу на сто прыжков!

Теперь-то я знаю, что это называется взрыв. Люди могут его делать, когда захотят, и выпускают навстречу огню. Но я ничего не знал, и подумал уже, что совсем убит.

А когда я поднял голову, — пожара не было. Взрыв проглотил всё на берегу — остался только чёрный дым...

Но зато на моём острове огонь уцелел. Он всё-таки успел перепрыгнуть сюда, и загорелось гнездо Скопы, и упавшая сосна, и сухой зелёный мох.

Остров уплывал от берега всё дальше, а огонь раздувался под ветром, трещал от злости и плевался искрами... Ещё бы немножко — и пропал бы я в огне.

IX

Пламя уже подбиралось ко мне, искры падали на шёрстку... И тут я увидел, что к острову быстро плывёт лодка с людьми.

В другой раз я, наверно, постарался бы от людей схорониться. Но сейчас я к ним пополз, пополз и закричал прямо-таки не заячьим голосом...

И люди подхватили меня на руки.

Один — большой такой, лохматый, как енот, — опустил меня в лодку и вдруг охнул:

— Глядите, братцы, на лапе-то у него — капкан кротовый! Вот бедный косой, убежать от огня не мог...

Протянул руку — раз, раз — и снял капкан.

И хоть я был совсем слабый, но всё-таки поднялся и попробовал на лапу ступить — цела ли? Оказалось, почти здоровая лапа, снова прыгать можно!

Потом люди победили пожар и на моём острове, — водой залили. А меня отвезли к берегу и выпустили на вольную волюшку. Вот с тех пор у меня это словечко появилось — «братцы». Тот лохматый человек, что меня спас, всё людям говорил — «братцы» да «братцы...»

Я и запомнил. И думаю, что это слово очень хорошее, потому что его добрый человек говорил...

Вот такая, братцы, история!







Эдуард ШИМ

Дятел, Синица, Пищухи и Поползень

Прилетел к берёзе пёстрый Дятел, увидел гнилой сучок. Сам прилепился на ствол, хвостом подпёрся и давай носом колотить, жуков да личинок из-под коры выклёвывать...

Эдуард ШИМ

Слепой Дождик

Летний весёлый Дождик прибежал в лес — и давай плясать! По берёзовым листочкам пощёлкивает, по круглым осиновым листьям барабанит, напевает песенку...