Peskarlib.ru > Русские авторы > Александр ГИНЕВСКИЙ

Александр ГИНЕВСКИЙ

Про любовь, или Всё будет тип-топ

Добавлено: 19 января 2017  |  Просмотров: 101

Мой друг Витька Утюгов влюбился. Вот угораздило!.. Когда, как — я и не заметил.

Однажды говорю ему:

— Я тут жвачку у Костяшки конфисковал. Хочешь, — угощу...

А Утюгов надулся, посмотрел на меня, да как ткнёт кулаком.

— Ты чего?! — говорю.

— Ничего, — говорит.

— Ты полегче, — говорю. — Думаешь, раз фамилия тяжёлая, так и можно?..

— Чтобы больше от тебя слова «Костяшка» не слышал, — грозно сказал Утюгов. — А жвачку верни.

— Ох-ох-ох!.. Больно нужно. Перетопчется твоя Костяшка...

Смотрю, а мой Утюгов стал красный. Как помидор.

«От ярости, — подумал я. — Нашёл из-за чего...»

С этих-то пор стал я кое-что замечать. Людка Костяшкина ещё только ноги вытирает перед дверями школы, а мой Утюгов уже красный. Как пожарный огнетушитель. И это притом, что сам он в эту минуту находится в классе, на третьем этаже. Ну, телепатия!.. И ведь если у школьной двери вытирает ноги подруга Костяшкиной Ленка Приседаева, то с Утюговым всё в порядке. Вполне нормальный человек. Может и песенку насвистывать беззаботно.

Заметил я, что и с Костяшкиной творится что-то странное. Скажем, Утюгов носится на перемене где-то по коридорам, а она в это время залезла за тетрадкой в свою сумку. Прямо с головой. Вылезает оттуда, а лицо у неё страшно бледное. Как сметана. Будто она только что заглянула в тёмную страшную пещеру и какой-то скелет, костями громыхая, схватил Людку за нос. А она, ужасно перепугавшись, всё-таки вырвалась. Так кажется... А на самом деле всё просто. Просто в эту минуту Утюгов с грохотом влетает в класс...

Так что я теперь совсем не узнаю моего Витьку. Ну, будто он чем-то отравился или заразился. Каким-нибудь ящуром...

Иной раз смотрю на него, а он такой задумчивый, такой тихий... Ну, вот-вот заплачет. А ведь накануне получил энное количество четвёрок. И обидеть его вряд ли кто сможет: всё-таки Утюгов, а не какой-нибудь Сеня Стульчиков. Но когда Утюгов вот такой вот, как теперь, то любой шпендрик-первоклассник может запросто его толкануть. И хоть бы что... Витька даже и не заметит. Прямо не Утюгов, а какой-то Сеня Стульчиков или тихоня и плакса Четвертинкина.

Дальше — хуже.

Через какое-то время смотрю: хорошие-то оценочки совсем про Утюгова забыли. У Костяшки тоже двоек — целый вагон. Правда, без маленькой тележки. Странно. Вот Вера Анисимовна рассказывала, что от любви у человека даже крылья вырастают. Он летает, пляшет и поёт. Просто так. От нечего делать. А если что делает, — то легко, весело, пританцовывая. И всё-то у него получается здорово. К тому же он становится ужасно сильным. Захотел — одной рукой вагон с углём по рельсам подвинул. Вместо паровоза... Захотел — уличный столб одним пальцем уронил. Правда, Вера Анисимовна про вагон и про столб ничего не говорила. Я так думаю. Да, странно... Странно, что у Витьки всё почему-то наоборот.

Я уже к нему и так, и сяк. Мол, Витька, чем бы тебе помочь? Мол, объясни, что с тобой. Может, к доктору пора идти?..

А он на мои слова только сердится:

— Иди ты, — говорит, — со своим доктором в баню. Всё у меня тип-топ.

— Дак как же тип-топ? — говорю. — Вчера у тебя сидели?..

— Где сидели?

— Да у тебя!.. Дома!

— Ну.

— Предложил ты чайку попить. Помнишь?

— Не помню. Больно надо всякую чепухень запоминать.

— Вот-вот!.. Предложил, а сам мне вместо заварки в стакан постного масла налил. И себе — тоже...

— Постного?.. Не может быть.

— Ещё как может... Я пить не стал, а ты выпил.

— Ничего не почувствовал.

— Да где ж больному такое почувствовать...

Молчал он, молчал да вдруг и говорит:

— Да-а... Из-за этой Костяшкиной у меня всё внутри как-то перетряхнулось... И голова какая-то стала... Совсем квадратная...

— Понятное дело, — говорю, — раз влюбился! Только зачем?..

— Что зачем?

— Ну, это... как его... Влюбился зачем? Что уж тебе совсем делать нечего?

Тут Утюгов так взглянул на меня, что я подумал: «Всё... конец... На куски разорвёт...»

— Зачем, зачем... Да что я?.. Нарочно что ли?.. — простонал он, как совсем умирающий.

— Да, — говорю. — Жаль мне тебя.

— Жаль, жаль... Мне и самому себя жаль. Сказал бы лучше что делать.

Я растерялся. Откуда я знаю что делать. Посмотришь кино, а там и взрослые-то не знают что делать. Что-то кряхтят, переносицы трут до красноты, мучаются... Целых два часа. Пока кино не кончится. Ничего хорошего от таких страданий...

— Знаешь, Витька, — говорю, — в сущности, если взять твою Костяшкину и разложить по полочкам...

— Как это разложить?.. — заревел Утюгов грозным голосом. — Как это... по полочкам?!.

Я взглянул в лицо Утюгова и от внезапного страха завизжал голосом раненого зайца:

— Ты не так меня понял!.. Я не предлагаю отрывать Костяшкиной ручки-ножки. Боже упаси! Пусть себе бегает-прыгает. До посинения. Это так только говорится: разложить по полочкам. Не человека, понимаешь, а проблему, — говорю уже нормальным голосом. — Вот мы с тобой её разложим и посмотрим на эти полочки спокойными глазами. Понимаешь, спокойными. А не такими, как у тебя...

— А у меня какие?

— У тебя они пока... малость ошалелые...

Утюгов крутил ошалелыми глазами и молчал. Он слушал.

Я даже обрадовался. «А вдруг, — думаю, — я тебя сейчас вылечу».

— Вот смотри, — говорю. — Возьмём глаза.

— Чьи?

— Костяшкиной, Костяшкиной!.. Твои и брать-то нечего! Про твои я уже сказал...

— Ну-ну? — буркнул Утюгов.

— Вот. Берём её глаза. И смотрим на них спокойно. Ну что они у неё — с огнём что ли? Хоть бы чёрные были. Другое дело бы. Тогда бы очи чёрные были бы... Очи... А то ведь так... глазки. К тому же серенькие. И никаких, в придачу, соболиных бровей не видать.

— Это ты брось, — спокойно возразил Утюгов.

Но я продолжал раскладывать по полочкам:

— И с ресницами, если не ошибаюсь, у неё тоже полный завал.

— Ты что?!. — заорал вдруг Утюгов и кулаками размахался. — Да они у неё таки длинные! Такие густые! Такие чёрные! Прямо как ночь! Она ими ещё как хлопает!.. Как хлопнет, так у меня в голове шарики за ролики закатываются. Сидел бы уж насчёт ресниц! Ведь ничего кроме рыбок в своём аквариуме не видишь!

Я понял, что немного перестарался.

— Ладно, ладно, — говорю. — Допустим. Допустим, она там хлопает чем-то, как ты говоришь...

— И не чем-то, а прекрасными ресницами, дурило!.. — взвился Утюгов.

— Успокойся, — говорю. — Возьмём-ка лучше её нос. Уж как простудится, так сразу не нос, а вишнёвое варенье. И к тому же из носового платка не высовывается. И чего хорошего ты находишь в таком носе? Ведь в таком состоянии он уже не нос, а обычный носяра...

— Ты это брось!.. — закричал Утюгов. — Тебя послушать, так она из простуд не вылезает. А это — полное враньё!

— Враньё, да?!. А возьмём тогда рот. Ведь большой. Как у лягушки. Таким ротиком только простоквашу лопать, посыпанную сахарным песочком. Про рот и говорить больше-то нечего. Что теперь положим на отдельную полочку? Может, ручки-пальчики?..

— Да катись ты со своими полочками! Ещё слово скажешь, я из тебя... — Утюгов схватил меня за шиворот и стал так трясти, что из меня посыпалось: «Ква-ква! Ква-ква! Ква-ква!..»

Он вдруг отцепился и посмотрел мне в рот с удивлением. Будто оторвал мне голову и машинально положил её на какую-то полочку. А голова моя с полочки всё квакает и квакает...

Я на Витьку страшно обиделся. Целую неделю мы с ним не разговаривали. Но вот как-то вдруг разговорились. Будто и не ссорились.

Тут такое дело. У Витьки тоже есть аквариум. На сто литров. И что-то у него забарахлил компрессор. Стали проблему раскладывать по полочкам. Разложили, он мне и говорит:

— Ты вот что, ты передай эту записку Костяшкиной... — А сам весь красный. Как помидор. И на меня смотрит. — Только незаметно передай. Чтобы никто не видел, — говорит. — Передашь?

«Эге! — подумал я. — С компрессором-то у него, наверно, всё в порядке. Это он так... Для возобновления контакта...» Я даже обрадовался.

— А чего мне? — говорю. — Передам. Будь спок, всё тип-топ будет.

Передал.

Потом эта... бледная, как сметана. Подошла ко мне на улице. На меня не смотрит. Говорит, заикаясь:

— Пе-передай, по-пожалуйста, Вите... Я знаю, ты ему настоящий друг. Только не читай, ладно?

— Вот ещё. Стану я читать чужие письма.

— Ну, спасибо, — говорит. А сама всё смотри на свои туфельки. Глаз отвести не может. Я тоже засмотрелся на эти туфельки. С такими блестящими застёжечками... — Тебе тоже когда-нибудь напишут, — говорит.

— Больно нужно! — говорю. — Потом ведь еще и отвечать надо будет. У меня на такое времени не будет.

А сам думаю: «Нашла дурака. Чтобы потом аппетит потерять, ночами не спать, ходить красным, как помидор, и злым, как Утюгов... Нет уж, меня на такую удочку не поймаешь...»

Так я стал передаточным механизмом: передаю их записки. Из рук в руки. Есть газета с таким названием.

Ну, передаю. И хоть бы глазком одним заглянул. Хоть в одну. А уж так порой хотелось...

Как-то Утюгов мне и говорит:

— А ты настоящий друг. На тебя можно положиться. Ты уж меня извини, что я тогда на тебя наехал... Так уж получилось. Я не хотел...

— Ничего, — говорю. — Я же всё понимаю. Я читал: любовь — это такая болезнь. Очень тяжёлая. Потому-то мне и хочется тебе помочь...

— Спасибо, — говорит, — за помощь. Я тоже про это читал, в киношке видел, — и Утюгов стал совсем красный. Как пожарный огнетушитель.

Пожал он мне руку. Я — ему. И тоже — не слабо...

Однажды Костяшкина просит меня передать адресату целый конверт. Да ещё запечатанный. Вот тебе раз!.. Доверяла-доверяла, а тут бац — перестала доверять, запечатала.

Я не удержался. Дома аккуратно распечатал конверт, а в нём одна фотография. Завёрнута в десять слоёв белой бумаги с красивыми снежинками. На фото была запечатлена сама Костяшка. Собственной персоной. В платье с каким-то прикольным воротничком. На обороте фотографии я прочёл: «Вите У. на память о школьных годах. Л.К.» Я-то думал, тут целое послание! Про чувства всякие. А тут ерунда полная!..

Разозлился я на Костяшку. Сам не заметил, как взял ручку и нарисовал ей генеральские усы. Запечатал конверт и отнёс адресату.

На другой день Витька, бледный как сметана, протянул мне конверт и строго сказал:

— Передай Костяшке.

— Кому, кому?!.

— Ты что, оглох? Костяшке!

У меня даже ухо одно шевельнулось. Ещё бы. Я вспомнил про усы. Вспомнил и очень пожалел, что вчера так погорячился. Дёрнул же чёрт!..

— Какая же она, — говорю, — Костяшка?.. Она же... У неё ведь и волосы... Очень даже красивые... А туфельки?.. А какие застёжечки на них?.. Красивые... Уж точно итальянского происхождения...

— Брось! — перебил меня Витька. — Ты, когда по полочкам мне её раскладывал, совсем другое пел. Помнишь?

— Тогда я... это... того...

— Вот именно. Ты тогда прав был. Всё ты тогда верно разложил... Как я только не врубился?

— Постой, Витька! — говорю. — Ведь это ты из-за усов так, да?!.

— Неважно, — говорит, — из-за чего. А ты откуда про усы знаешь?

— Понимаешь, — говорю, — тут такое дело. Усы-то эти я ей пририсовал. Нечаянно, понимаешь?.. И сам не заметил как такая глупость у меня получилась. А Людка тут не причём...

Я думал, он от этих моих слов схватит меня за шиворот и станет трясти, пока из меня «ква-ква!» не посыпется. А он:

— А-а... Так это ты? — спросил без всякого удивления.

— Я!.. Вот именно, что я!.. Понимаешь, я ведь не хотел. Честное слово не хотел!

— Ну, не хотел и не хотел. Ты лучше скажи: чем своих барбусов кормишь? Трубочником или сухим?

— А письмо я твоё передам! Обязательно! — говорю.

— Как хочешь, — махнул он рукой. — Передай. Пускай почитает...

«Эх!.. — думаю. — Бедная Костяшка. Утюгов-то, видно, такое письмо накатал, такое сердитое... Что она, может, в обморок брякнется. От переживаний. Брякнется, и будет лежать без сознания на холодном полу. Долго. Пока ближайшие родственники «скорую» не вызовут...»

Ох, и жалко мне стало Костяшкину. Ну зачем ей такое письмо получать?..

Пришлось распечатывать конверт. На всякий случай...

К моей радости, в конверте никакого страшного письма не было. Одна фотография. Без всяких подписей. Витькина. На изображении он почему-то сидел верхом на каком-то огромном чемодане. Охранял что ли?.. Хоть бы на коне сидел. С такими-то усищами полагается на коне сидеть. Был бы похож на старинного кавалериста. А так...

Усы были нарисованы Витькиной рукой. Очень сердито нарисованы. И потому больше походили не на генеральские, а, пожалуй, на адмиральские.

Я решил исправить свою оплошность. Решил аккуратно стереть эти усы, а уж потом передать конверт адресату.

Но у меня аккуратно не получилось. От моих стараний Витькино лицо стало похожим на старую сковородку в трещинах. Зато усов уже почти не было видно. А чемодан теперь походил больше на маленькую серую лошадку пони.

Фотографию я запечатал и с волнением передал Костяшкиной.

Нет, не зря я волновался. Костяшкина не ответила. Ни через день, ни через неделю...

И такая деталь: она совсем перестала бледнеть. Витька тоже перестал. Краснеть. Теперь он совершенно здоровый человек. Теперь он нередко громче всех орёт на перемене:

— Эй, Костяшка, не мучь барашка!

А вчера он завёл меня под лестницу в тёмный угол и говорит:

— Тебе послание...

— Чего?!.

— Послание тебе.

— Какое ещё послание?

— Будто не знаешь... От твоей дамы сердца.

— От какой ещё дамы?! Не знаю я никакой дамы!

— Приседаеву Ленку не знаешь?

— Приседаеву?!. Знаю. А дамы никакой не знаю.

— Вот и получи от Приседаевой послание.

Ноги у меня почему-то сначала подогнулись, а потом — задрожали. Мелкой рысью. Как после укола от дифтерита.

— Не-не возьму я ни-никакого, — говорю, — послания. Больно нужно...

— Бери, бери, — говорит Витька. — Некрасиво даме отказывать. Не по-мужски это...

— Я ещё уче-ченик, — говорю. — Ещё школьник...

— Ну, если ты ещё молочко из соски посасываешь, тогда ладно, тогда не бери. Так и передам ей. Скажу: он у нас ещё под стол пешком ходит, и бабушка ему перед сном сопельки утирает...

Я держал в руках свёрнутую бумажку. Она была тяжёлой и горячей. Как раскалённый кирпич.

Поднимаюсь по лестнице следом за Утюговым. Спина его плывёт у меня перед глазами, как в тумане.

Он вдруг оборачивается.

— Ну, ты и красный... — говорит. — Как рак варёный. — Он кладёт мне руку на плечо. Говорит: — Да ты не умирай, ещё не всё потеряно. Мы как твою Ленку разложим по полочкам, так всё тип-топ будет!

— И вовсе она не моя! — заревел я раненым бегемотом, и так толкнул Утюгова, что он полетел, хватаясь за перила.

Он поднялся, отряхнулся и говорит спокойно:

— Это ж надо, — какая силища в человеке проснулась! А ведь это она — Приседаева виновата... Внушила... Уж я-то знаю... И не смотри на меня таким волком. Чтоб завтра был готов ответ. Я передам, не волнуйся. Всё тип-топ будет. Понял?

— Погоди, Витька, — говорю. — Чего-то мне воздуху не хватает. Дышать чего-то нечем...

— Во-во!.. — говорит Утюгов. — А ты как думал? Это ещё только цветочки... Но ты не горюй, всё тип-топ будет!..


Александр ГИНЕВСКИЙ

Братцы-кролики

Я и не заметил, как выучился считать. Один палец, два пальца, три… Дальше могу считать — пока пальцы не кончатся. Если бы у меня на руках было сто пальцев, я бы и до ста быстренько выучился. А что тут такого?..


Александр ГИНЕВСКИЙ

ГригорьевсАфанасьевым

Вера Павловна взглянула на обе половинки земного шара и обомлела. Все континенты, открытые великими мореплавателями с великими трудами, висели на месте. Но что это такое?! Где Мадагаскар?.. Что с островом?.. Ещё на прошлом уроке плавал он у юго-восточных берегов Африки таким знакомым, мирным утюгом с закруглёнными углами.